"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

стал тягучим, липким, словно налился чёрной смолой, которой не вздохнуть — только давиться, хватать ртом эту вязкую тяжесть. Камни под ногами будто ушли вглубь, стены давили со всех сторон. Даже свет, тусклый, болезненный, замедлился, застыл между тенями.

Святополк вдруг вскрикнул — резко, с хрипотцой, в этом крике слышалась и боль, и ярость, и страх перед неотвратимым. Звук вырвался, прорезал мёртвую тишину, качнулся эхом по пустому двору, будто разбив хрупкую корку ночи.

— Отец! Сделай что-то!

Владимир рванулся вперёд — попытался поднять руку, оттолкнуть, остановить, закричать. Но тело не слушалось, будто стал камнем.

— Стой! Братислав, стой!

— Поздно, — спокойно произнёс сын. — Трон — не игрушка.

Он подошёл к Святополку, схватил его за волосы, дёрнул голову назад.

— Ты бы сделал то же. Просто медлил.

— НЕ ДЕЛАЙ! — завопил Владимир.

Но звук будто утонул в пустоте — ни крика, ни удара, ни резкого шума. Всё произошло так тихо, что даже эхо не нашло, за что зацепиться.

Лезвие вошло в шею легко, почти беспрепятственно, как будто плоть сама расступилась. Короткое, точное движение — без замаха, без злобы, без суеты. Сталь скользнула под кожу, и на мгновение показалось, что действительно это ничего не стоило — ни усилия, ни сомнения.

Святополк захрипел. Резко, надсадно. Тело его дёрнулось, плечи судорожно взметнулись, рука с ножом бессильно повисла. Из раны рванула кровь — горячая, тёмная, брызнула на камни, на запястье, на пальцы Братислава, заливая кожу липким, тяжёлым теплом.

Святополк попытался вдохнуть — рот раскрылся шире, губы задрожали, из горла вырвался сдавленный, рваный звук, больше похожий на всхлип, чем на крик. Колени подломились. Он осел, неловко, боком, ладонь скользнула по камню, оставив красную полосу. Глаза его широко раскрылись — в них мелькнуло непонимание, короткое удивление, будто он так и не успел осознать, что именно произошло.

Братислав стоял вплотную. Пальцы его были в крови, тёплой и свежей, она медленно стекала по коже, капала на камни. Он не отдёрнул руку. Не вздрогнул. Не моргнул. Лицо его оставалось неподвижным, почти спокойным, словно всё это было не действием, а необходимостью, которую он давно принял и выполнил без лишних движений.

Кровь продолжала течь. Камни темнели. Воздух наполнился густым, металлическим запахом, от которого першило в горле и хотелось отвести взгляд, но взгляд не отводился.

— Видишь? — сказал он. — Вот и всё.

Владимир пытался идти вперёд, но ноги будто вязли в грязи, в крови, в собственном прошлом.

— Братис… — он пытался найти голос. — Что ты… что ты с собой сделал?..

— Я сделал то, чему ты меня учил, — ответил сын. — Весь Киев знает, кто такие твои дети. Ты же сам говорил: княжеская кровь — для власти.

Он шагнул к нему вплотную. Лезвие — всё ещё в руке, ещё капающее.

— Не притворяйся сейчас святым, отец. Не тебе.

— Я… хотел, — мучительно выдохнул Владимир, — хотел, чтобы ты был лучше меня.

— Не получится, — Братислав пожал плечами. — Ты поставил планку. Я перепрыгнул. Всё честно.

Позади, по выжженным камням двора, раздался быстрый топот — неуверенный, нервный, будто кто-то цеплялся за каждый шаг, боялся упасть, но всё равно спешил.

Это был Ярослав. Он выскочил из тени, коротко скользнул взглядом по телам, по лужам крови, и застыл на месте — так резко, что скрипнули подошвы по грязному камню. Лицо его ещё не окрепло — черты подростка, вытянутые, худые, щеки впали, губы тряслись. Глаза широко раскрыты, в них жил страх — не тот, что бывает от боли, а звериный, панический ужас, когда не понимаешь, за что держаться в этом мире.

На лбу Ярослава блестели капли пота, волосы слиплись от сырости и бега, рубаха вывернута, будто он спешил одеться или пытался укрыться и не успел. Губы разомкнуты, дыхание рваное, лицо перекошено паникой. Он оглянулся через плечо — как будто надеялся увидеть кого-то ещё, кто объяснит, что происходит, кто скажет, что делать, кому теперь верить.

Он сделал шаг вперёд — нерешительно, с отчаянием, которое бывает только у тех, кто ещё не умеет делать выборы между страхом и бессилием. Глаза метнулись на Братислава, потом — на Владимира, потом — на окровавленного Святополка, который оседал у стены, уже не сопротивляясь.

В этот момент всё, что было в мире Ярослава, сузилось до этого двора, до этой крови, до криков, что застывали комом в горле, до тяжёлого, липкого страха, который не отпускал ни на секунду.

— Батя! Батя, он… он убил! Он… он меня тоже…!

Братислав обернулся — лениво, почти удивлённо.

— Ещё один, — произнёс он. — Хочешь сам? Или мне сделать быстро?

— Хватит!!! — взревел Владимир — и в этот момент смог сдвинуться с места. Но сон словно сжал его грудь.

Он упал на колени. На камни. На кровь. Перед собственным сыном.

— Не трогай его… прошу… — сорвалось едва слышно.

Братислав посмотрел сверху вниз.

— Отец… — произнёс он тихо, почти нежно. — Власть не любит просьб.

Ярослав, не успев сделать и шага, Братислав уже держал в руке нож — короткий, с тонким, блестящим лезвием. Пальцы сжимали рукоять так крепко, что костяшки побелели, рука дрожала от напряжения и страха. В глазах металось всё — ужас, нерешимость, какой-то детский, неумолимый вопрос: что теперь, что делать, кого защищать, от кого бежать.

В этот миг, когда лезвие качнулось между светом и кровью, когда всё замерло на грани нового кошмара, Владимир вдруг заорал — хрипло, глухо, с такой силой, будто в один крик вышли все годы, все страхи, все потери. Крик вырвался из самого нутра, пронёсся по всему двору, рванулся к небу, к камням, к мёртвым и живым, к детям и взрослым, к братьям и к собственному детству.

Мир в этот момент вспыхнул ослепительным, безжалостным светом — белым, резким, беспощадным. Всё исчезло: кровь, камни, лица, тени, даже сам страх распался на осколки, растворился в этом свете, в этом крике, который был не столько голосом, сколько крушением всего, что Владимир помнил о себе.

Он очнулся, будто вырвавшись из петли, резко сев на лавке, руками сжимая колени, хватая ртом воздух, как будто только что выплыл из-под ледяной воды. Лёгкие горели, в груди колотилось сердце, а горло болело, будто действительно только что рвалось на крик — тяжёлый, страшный, чужой. На губах солёный привкус, во рту сухо, ладони