"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

оказался прямо напротив неё, на расстоянии вытянутой руки, так близко, что ощущал её дыхание — горячее, срывающееся, пахнущее сыростью, страхом и усталостью. Глаза его скользнули по её лицу — по грязному виску, по лоснящимся от влаги волосам, по царапинам на скуле.

Он смотрел пристально, будто хотел прочесть, что она прячет за этой сжатой линией губ, за треснутой кожей на подбородке, за этим неподатливым взглядом, в котором было и что‑то острое, колючее, и безысходное, и странно сильное. Слишком близко — тягучий, давящий взгляд. В ушах Владимира звенел огонь, трещали сучья, кто‑то хмыкал за спиной, но весь его мир сузился до этого лица: мокрого, измазанного, злого, но не сломленного.

Кира не отводила глаз, будто упрямо держалась за этот тонкий взгляд, как за последнюю границу. В её глазах стояла тёмная вода — боль, страх, усталость, но и что‑то своё, нераскрытое, что не удалось вырвать даже ночью, даже силой. Губы у неё дрожали, то сжимались, то размыкались, подбородок подрагивал, как у ребёнка, сдерживающего слёзы. Кровь на губе застывала темным пятном, дыхание было всё таким же неровным — срывающимся, как последний звук на холодном ветру.

Между ними висела пауза, тяжёлая, давящая, в которой было всё: и страх, и злоба, и невыносимая, давящая на сердце невозможность понять — что будет дальше.

— Ты за кем шла? За нами?

— Нет! Я сказала — заблудилась.

— Ложь.

— Да ты… ты кто вообще, чтобы…

— Княжич Владимир, — подсказал один из воинов.

Кира застыла, будто сама земля под ногами схватила её за пятки, не давая двинуться ни вперёд, ни назад. Грудь её тяжело вздымалась, плечи дрожали, но она не пыталась отвернуться, не опускала глаз. Свет костра плыл по её лицу пятнами — то высвечивал багровый след на щеке, то проваливался в глубокую тень под глазами.

В этот момент в её взгляде вдруг промелькнуло нечто неожиданное — не страх, не сломленная покорность, а злая, горькая, почти колющая злость. Прямая, обнажённая, неприкрытая. В глазах блеснуло то, что дружинники обычно старались не видеть у пленных — живое упрямство, как у зверя, которого прижали к стене, но не добили.

Зрачки у неё расширились, взгляд стал острее, и на миг вся её поза, напряжённая, изломанная, будто собралась в одну точку — в эти глаза, в которых кипела упрямая ярость. Поджатые губы задрожали, но не в слабости, а в сопротивлении, в готовности выдержать — ещё одну боль, ещё одно унижение, ещё один взгляд.

Дым от костра стелился по земле, огонь плясал на лицах, а между ними, в этом мелькании, в этой затаённой паузе, стояла чёткая, простая злость — голая, отчаянная, словно последний вызов ночи.

— Ну и что? — выдохнула она. — Княжич… не княжич… вы всё равно людей вниз головой таскаете.

— Это чтоб не сбежала, — буркнул воин.

— Я и не бежала! — снова вспыхнула она.

Юный Владимир долго смотрел, будто не сразу решаясь сделать выбор — дыхание его стало медленным, сдержанным, плечи едва заметно поднялись, как у человека, который собрал в себя все чувства и сжал их в один короткий вдох. Глаза на мгновение сузились, в них промелькнула внутренняя борьба: не решимость, не злоба, а что-то другое, чужое для его возраста.

Перед собой он видел не ту, за кого её приняли все — не пленницу, не безликую жертву, не хитрую лазутчицу из вражеского стана, а обычную девчонку-подростка. Она была грязная, встрёпанная, в глазах горел огонь, не похожий на страх, — упрямый, голодный, живой. Этот взгляд не мог принадлежать рабе или безвольной пленнице: в нём читалась та злость, что живёт только у тех, кто не умеет сдаваться.

Владимир опустил глаза, провёл пальцами по рукояти меча, будто проверяя — есть ли у него право решать такие судьбы. Огонь костра бил по его лицу то светом, то тенью, скрывал мысли, но не мог спрятать растерянность. Он ещё раз посмотрел на девушку, коротко, остро — взгляд был не как у судьи, а как у ровесника, вдруг увидевшего в ней себя.

Он молча махнул рукой дружинникам — резко, коротко, чтобы не раздумывать, не передумать. Жест был властный, взрослый, будто он привычно отдаёт приказы. В этот миг все замолчали: костёр потрескивал, а в круге света остановились движения, голоса, даже сам воздух, будто ждал, что теперь будет.

Дружинники отпустили её, руки разжались, в ладонях остались следы грязи и синяков. Один буркнул что-то себе под нос, другой переступил с ноги на ногу, бросая быстрый взгляд на княжича: так ли он всё понял, не ошибся ли, не накажет ли за ослушание.

А Владимир смотрел на неё — настороженно, не по-детски серьёзно, ожидая, что она сделает с этой свободой.

— Развяжите её.

— Княжич… — начал кто-то.

— Я сказал: развяжите, — повторил он, и голос стал неожиданно твёрдым.

Её освободили, но стояла она всё равно напряжённо — словно готовая броситься в сторону.

— И что? — спросила она. — Отпустишь?

— Нет, — ответил он честно. — Ты идёшь с нами в Киев.

Она побледнела.

— Зачем?

— Потому что ты врёшь, — спокойно сказал он. — И я хочу знать почему.

— Не хочу! — взвилась она. — Я не пойду к вам! Вы… вы меня убьёте!

— Никто тебя не тронет.

— Да ладно! — она горько усмехнулась. — Конечно. Меня вниз головой тащили ради добра.

— Это я запрещу, — пробормотал он, сбившись. — Я… я отвечаю.

— Ты? — она вскинула подбородок. — А кто ты такой, чтобы за меня отвечать?

— Я сказал, что отвечаю — значит, отвечаю.

Она медленно покачала головой, вытянув шею, — движения были резкими, будто в ней боролось сразу несколько чувств. По лицу скользнула неверие, словно её кто‑то обманул и сейчас ждал благодарности. В глазах читалось упрямое недоверие — к нему, к дружинникам, к самому моменту, к жизни, которая могла бы вдруг обернуться иначе.

Губы её дрогнули, сжались, дыхание вырвалось шумно, сквозь стиснутые зубы. Она смотрела на Владимира, не мигая, настороженно, будто ждала, что в следующую секунду всё вернётся на круги своя — опять схватят, опять поволокут к костру, снова будут держать за плечо. В этой тишине даже треск костра казался слишком громким, слишком живым.

И тогда он, вдруг сам для себя неожиданно, произнёс — то, что всплыло изнутри