"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Все смотрели только на него — и в этом взгляде было всё: страх, уважение, ожидание, сдержанная надежда, и глухая, затаённая тревога перед новым словом, которое сейчас прозвучит.

— Я сам скажу, — произнёс он спокойно. — И сам решу.

Он посмотрел на старшего посла.

— Василевсы соглашаются на брак. Это главное. Всё остальное будем обсуждать потом.

— Василевсы желают знать, — перебил посол — слишком быстро, словно боялся потерять момент, — когда князь намерен прибыть в Константинополь. Или когда следует отправить принцессу.

— Принцессу? — Владимир слегка наклонил голову. — Уже называешь её принцессой, не только порфирородной?

— Простите… — посол осёкся. — Я… это формальность.

— Ничего, — отмахнулся Владимир. — Привыкнешь.

За спиной у него дружинники загудели неодобрительно. Один шепнул другому:

— Если он возьмёт гречанку… нам что, поклоняться на юг?

— Заткнись, — прошипел сосед. — Ему сейчас не до твоих шуточек.

Старший посол тем временем продолжил.

— Василевсы также желают подтверждения, что князь покончит с идолопоклонством. И что…

— Дальше, — оборвал его Владимир.

— …и что союз будет закреплён не только браком, но и общим походом против Фоки.

Владимир усмехнулся, но холодно.

— Про поход можете не беспокоиться. У меня люди готовы. Любой мой воин скажет тебе, что юг — дело чести.

— Ну… да, — тихо ответил младший посол, кивая слишком оживлённо. — Да, это… очень… это очень хорошо. Очень.

— Но, — добавил Владимир, — я хочу услышать от вас ещё одно: вы говорите, что василевсы согласились. Это полное согласие? Без уловок?

Послы переглянулись. Старший сделал шаг вперёд.

— Да. Полное. Мы не… — он сглотнул, — не спорили. Нам дали чёткий приказ: передать ваше слово и получить в ответ вашу волю. Если вы принимаете условия, то Анна будет отправлена сюда. Или вы — туда.

Владимир кивнул, как будто всё это он уже слышал раньше — во сне или в собственной голове.

— Хорошо, — произнёс он.

Он сел обратно — медленно, нарочито тяжело, словно в этом движении ставил не только точку в разговоре, но и разграничивал два мира: прежний, полный крика и тревоги, и новый, ещё неведомый, но уже наступивший. Лавка скрипнула под ним, отозвалась по полу глухим стуком, и на миг могло показаться, что всё окончено, что сказано достаточно.

Но в горнице точка не поставилась. Тишина продержалась всего мгновение, а потом дружина загудела — не просто заговорили, а именно загудели, как потревоженный улей. Гул разросся стремительно: кто-то начал наперебой делиться новостями, кто-то выкрикивал вопросы, кто-то вздыхал с облегчением, а кто-то зло бросал короткое слово через плечо. Кубки опять стукнулись, мёд заиграл в кружках, и шум, словно живая волна, прокатился по залу от одного стола к другому.

В воздухе снова появился привкус тревоги, перемешанный с запахом мёда, дыма и горячих тел. Кто‑то громко засмеялся, перебивая соседей, кто‑то махнул рукой, будто отгоняя дурные вести, а в каждом движении чувствовалось: усталость прошла, на смену ей пришло возбуждение и то нервное ожидание, с которым люди встречают грозу на открытом поле.

Кира, стоя в тени, видела: старый порядок только что ушёл — но пустота после него наполнилась не тишиной, а новой, тревожной жизнью, которую уже невозможно было остановить ни приказом, ни словом, ни даже рукой самого князя.

— Так что?! — крикнул кто-то. — Это значит, княже, что брак будет?

— Говорят же: будет!

— И что, гречанка станет княгиней?!

— А как же… — кто-то осёкся, глянув в сторону тени, где стояла Кира.

Кира осталась стоять совершенно неподвижно, словно вся эта буря звуков прошла мимо неё, не задев ни тела, ни сердца. Даже пальцы, стиснутые у пояса, не шелохнулись. В глазах у неё застыла усталость, на губах — ровная, сдержанная линия, и только внутри что‑то шевельнулось остро, болезненно.

«Ещё вчера я была его женой. Сегодня — его ошибка», — мелькнуло у неё в голове, без всякой жалости к себе, без обиды, просто как записка на полях чужой книги, которую теперь никто не прочтёт.

В этот момент старший дружинник, здоровяк с седой косицей и надорванным ухом, поднялся из‑за стола. Сделал это не сразу: сначала опёрся обеими руками на доски, будто убеждался, что ноги ещё слушаются. Лицо у него было жёстким, но взгляд — неуверенным, как у человека, который привык воевать, а не спорить. Тем не менее он заговорил — голос его прозвучал громче обычного, с хрипотцой, но в зале его услышали все.

Дружинники, что сидели рядом, притихли, наклонились вперёд. Где‑то щёлкнула ложка, упала на пол, кто‑то кашлянул — но зал замер, ожидая новых слов, как ждут удара грома после долгой, тяжёлой тишины.

— Княже… а… а что с обрядом? С богами? С Перуном? С нашим…

Дружинник запнулся — слова застряли у самого горла, он прокашлялся, стиснул зубы, будто боролся с чем‑то невидимым, и в этот миг в его глазах мелькнула настоящая, неподдельная тревога. Плечи у него стали шире, рука невольно сжала край стола, и все увидели, как губы дёрнулись, будто выговаривая опасное, запретное слово.

В зале повисла тягучая пауза — дружинник будто боялся, что если произнесёт «кровь», это запустит цепь событий, остановить которые не сможет никто. Но слово всё же зависло в воздухе, глухое, неизбежное, как запах сырого железа в утренней росе.

Владимир медленно повернул к нему голову. Взгляд у князя был острый, тяжёлый, как обнажённое лезвие: в нём не было ни угрозы, ни страха, только безмолвное требование — говорить до конца, не утаивать ни одного слова. Лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз сверкнула короткая искра, та самая, что появляется у человека, привыкшего слышать правду, даже если та приносит боль.

В этот миг горница снова затихла, словно сама стены прижались ближе, чтобы не пропустить ни одного звука, ни одной тени на лице князя.

— Вам какое дело?

— Ну как… — дружинник замялся, — ну… это же… если креститься… как мы… как…

— Это — потом, — отрезал Владимир. — Сейчас главное — союз. Без союза у нас не будет ни веры, ни побед, ни земли.

— А без наших богов что будет?! — выкрикнул другой.

— Жить будете, — отрезал Владимир. — А если вас это не устраивает — умирать тоже никто не запрещает.

Некоторые дружинники, не выдержав напряжения, загоготали —