"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Переводчик, уже открыв рот, замер на полуслове, заметно помедлив — глаза его дёрнулись в сторону византийцев, губы на миг разошлись, но он не сразу нашёл в себе смелость закончить фразу. Казалось, в этот миг воздух вокруг него стал плотнее, всё внимание столов втиснулось между ним и чужаками.

Он сглотнул, голос хрипло сорвался, но всё же он произнёс по-гречески нужные слова — коротко, отчётливо, без дрожи, хотя подбородок чуть тронулся вниз от напряжения.

Прошла всего секунда, но в ней вместилось целое ожидание: все взгляды на миг застыли. Пурпурные фигуры послов напротив вздрогнули разом — как будто под ними неожиданно подрубили скамьи, и доски затрещали под чужим весом. Один из них уронил взгляд, второй резко дёрнул плечом, третий сжал подлокотники стула, скрипнув суставами.

По залу прокатилась новая, сдержанная волна напряжения, словно каждый вдруг понял: эта игра становится опаснее, чем думалось ещё минуту назад. Воздух на миг сделался гуще, даже огонь в светильниках будто уменьшился, дрожа тонкой нитью.

— Что? — почти выкрикнул старший. — Что вы… что он сказал?

Переводчик повторил. Уже тише, как будто сам боялся своих слов.

— Это невозможно, — выдохнул младший посол. — Невероятно. Немыслимо!

— Порфирородная… — старший облизнул губы, как будто во рту стало сухо. — Царевна, рождённая в порфире, дочь василевсов… Она не может быть отдана варвару.

Кира увидела, как у Владимира на мгновение дрогнули губы. Не в улыбке — в чём-то, что она знала слишком хорошо: укол, боль, злость, всё вместе.

— Варвару, говоришь, — спокойно переспросил он. — А кто к варвару пришёл с мольбой?

Посол вспыхнул до корней седых волос.

— Мы пришли не к варвару, а к князю, правящему народом, — холодно сказал он. — Но даже князю Руси не подобает протягивать руку к порфирородной дочери. Это святотатство. Это…

Он замолчал, будто слова у него закончились не только на языке, но и в мыслях, и даже в крови. На какое‑то мгновение горница сгустилась, стала теснее, как будто сам воздух натянулся между людьми, между столами, между взглядом князя и пурпурными фигурами чужаков.

Владимир медленно поднялся с места. Спина его выпрямилась, плечи развернулись, глаза остановились на послах, словно отбрасывая всю суету, всё лишнее. В этот момент длинные столы, оставшиеся после трапезы, остатки еды, шум голосов, перебежки слуг, шёпоты и короткие смешки — всё это вдруг стало неважным, исчезло на краю слуха, как будто кто‑то разжал ладонь и выпустил всех из тесной комнаты.

Остался только он — один в этом замершем, тяжёлом пространстве. Остался пурпур византийских мантий, слишком яркий для русской тени. Остался густой воздух, в котором пахло не только мёдом и хлебом, но и тяжёлым топлёным жиром, смолой, копотью, тревогой, затаившейся в каждом дыхании.

Владимир смотрел на гостей долго, молча, так, что даже доски под его ногами казались крепче обычного. За его спиной блеск мечей и пряжек, сбоку — шёпоты, но теперь всё зависело только от него и от того, насколько крепка была его решимость в этот новый, чужой вечер.

— Я слышал, — произнёс он, — что в Царьграде говорят: кто сидит на троне, тот — наместник Бога на земле. Так?

— Так, — сквозь зубы подтвердил старший посол.

— Значит, — продолжил Владимир, — воля Бога — в его решении. Если он решит отдать дочь за меня — это будет воля Бога. Ты против Бога, посол?

Дружинники вокруг загудели, кто-то хмыкнул.

— Правильно сказал.

— Слыхал? Против Бога…

Посол посмотрел на них так, будто видел грязь на сапоге.

— Воля Бога не может быть нарушением вековых установлений, — медленно произнёс он. — Порфирородные дочери не выдаются за чужеземцев. Никогда. Ни за кого. Они предназначены для укрепления династии, а не…

Он поискал слово и, сделав усилие, выговорил:

— А не для украшения стола варвара.

Ратибор на лавке рванулся, лицо у него вздулось.

— Я сейчас ему…

— Сиди, — резко рявкнул Владимир. — Не тронь.

Он шагнул ближе к столу и навис над послом.

— Ты плохо смотришь вокруг, грек, — тихо проговорил он. — Я — не конь. Я — тот, кто однажды уже стоял под вашими стенами и может встать ещё раз. И в следующий раз я не уйду с одними подарками. И если твой василевс умный — он это понимает. Если не понимает… — он пожал плечами, — значит, Бог решил иначе.

Старший посол сжал губы так, что они стали тонкой линией.

— Нам нужно время, — сказал он. — Обсудить. Мы не уполномочены на такое решение.

— Я и не жду, что ты дашь ответ сейчас, — кивнул Владимир. — Ты отвезёшь мои слова василевсу. Передашь дословно. Скажешь: «Не царевны — не воинов». И добавишь от себя, если хочешь, что князь Руси не ребёнок и не собака на цепи. Всё понял?

Посол медленно кивнул.

— Понял.

— Хорошо, — сказал Владимир и отступил. — Пока вы в Киеве — вам ничего не грозит. Едите за моим столом, пьёте мой мёд, спите под моей охраной. Но не пытайтесь бегать по городу и шептать, будто я сошёл с ума. — Он чуть прищурился. — Здесь слухи плохо живут. Быстро дохнут.

Это прозвучало почти спокойно, но послы поняли угрозу. Младший нервно сглотнул, старший кивнул ещё раз, уже коротко, по-военному.

— Мы передадим, — сказал он. — Слово в слово.

— Вот и славно, — сказал Владимир и только теперь поднял кубок, одним махом выпивая половину. — А теперь… — он обвёл взглядом дружину, — поешьте уже спокойно. Вы сегодня свидетели, не псы. Запомните этот день.

Гул в горнице поднялся снова, но это был уже не прежний шум: он стал мягче, осторожнее, будто люди учились говорить заново. Вдоль столов кто-то вполголоса начал рассуждать о дороге на юг — о болоте на пути, о стражах, что могут встретиться по дороге, о погоде, переменчивой и злой в эти дни. Рядом, перебивая друг друга, спорили о числе кораблей — кто помнил больше, кто считал точнее, кто просто хотел показать себя умнее соседа.

Смех возвращался — но не тот заливистый, свободный, что был в начале трапезы. Он приходил осторожно, кусками, короткими всплесками, прятался за ладонями, вырывался, как собака к старым костям: быстро,