"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— То есть ты, — хмуро уточнил Братислав.

— То есть я, — спокойно подтвердила она. — И ты. И все остальные.

Он хотел что-то сказать, но замолчал, сглотнув.

— И что… — начал он, — что ты будешь делать?

Она посмотрела в сторону окна, где за мутным стеклом темнел Днепр и вдали угадывались огни пристани.

— Жить, — сказала она. — Пока дают. И учить тебя. Пока слушаешь.

Он кивнул. И почти сразу, упрямо:

— Я не буду кланяться их царевне. Даже если… если её привезут.

— Поговорим об этом, когда привезут, — устало произнесла Кира. — Сейчас… ложись. Утро будет тяжёлым.

— У тебя тоже, — тихо добавил он.

Она не ответила.

Глава 87. Дайте Анну

Гул в горнице не спадал — казалось, сами стены перешёптывались, обсуждая всё увиденное и несказанное. Кубки наполнялись снова и снова, вино и мёд текли ручьём, но никто уже не пил с прежней удалью: кто‑то лениво переливал напиток из одной ладони в другую, кто‑то наклонялся через стол, споря тихо и зло, почти шипя, кто‑то просто глядел в сторону двери, с каким‑то особенным, суеверным ожиданием — как будто ждали возвращения не людей в пурпуре, а самих мертвецов, что когда‑то ушли и могли вернуться любой ночью.

Вдруг дверь открылась неожиданно тихо, даже слишком — ни крика стражи, ни удара замка о косяк, ни даже обычного скрипа, только чуть заметный толчок воздуха. Гул — тот самый глухой, вязкий шум, который не хотел стихнуть ни после слов Владимира, ни после тостов, — вдруг осел, будто по всей горнице кто‑то разом провёл тяжёлой ладонью по головам. Наступила такая тишина, что было слышно, как кто‑то всхлипнул от холода у стены.

Византийские эмиссары вошли в горницу. Но не как в тот первый, уверенный день, когда ступали по пристани прямые, словно вырезанные из железа. Сегодня оба шли медленно, неуверенно. Старший посол согнулся, его мантия волочилась по полу тяжело, как мокрое покрывало, а младший держал за её край — не чтобы поддержать, а будто чтобы не потеряться самому. Лица обоих посерели, стали похожи на мокрый, разбитый пепел, глаза тонули в тенях.

Кира стояла у столба в полумраке — почти так же, как в прошлый раз, но теперь чувствовала, что воздух вокруг неё словно горит. Жар поднимался снизу вверх, по спине стекал липкий пот, щекотал между лопатками, казалось, всё тело вот‑вот начнёт дрожать от неизвестности и усталости.

Владимир встал со своей лавки неторопливо, выпрямился — в его движениях не было ни спешки, ни нервозности, только усталое, спокойное достоинство хозяина, который давно понял цену словам и теперь ждал не чужого решения, а подтверждения тому, что уже было ясно с самого начала. Он прошёл вперёд, остановился в самом центре, так, чтобы каждый видел: здесь его дом, его власть, и только он один решает, как закончится этот длинный, странный вечер.

— Ну? — произнёс он. — Сказали?

Старший посол остановился, будто нога за что-то зацепилась. На миг ему понадобилось усилие — выровнять дыхание, открыть рот.

— Сказали, — выдавил он. Голос был сорван. — Василевсы… дали ответ.

— Дали, — повторил Владимир и будто взвесил слово в ладони. — И какой?

Вместо ответа посол вынул из-за пазухи свёрток — пурпур, перевязанный золотой нитью. Руки у него дрожали.

— Здесь… письмо, — произнёс он. — От имени… от имени обоих василевсов.

— Я читать не стану, — сказал Владимир. — Ты скажи. Ты же понимаешь то, что там написано.

Посол сглотнул. Его губы дрогнули. Младший — тот, что всегда старался держаться чуть позади, — осторожно толкнул его локтем, будто подсказывая «скажи уже, пока он терпит».

— Василевсы… соглашаются, — наконец выдохнул старший. — На… на союз. На… выдачу порфирородной дочери, Анны, за князя Руси Владимира.

По горнице прошёл странный, глубокий звук — не крик, не шёпот, а будто кто-то из самых древних духов этого дома впервые за долгое время сделал огромный, тяжёлый вдох. Воины у стен привстали, вытягивая шеи, кто-то не удержался, резко ударил кулаком по столу, отчего миски подпрыгнули и зазвенели. В другом углу раздался короткий, слишком громкий выкрик — почти ругательство, тут же заглушённое локтем соседа в бок и угрюмым шиканьем.

В этот миг Кира не почувствовала ног — словно вся сила покинула тело, и оно осталось стоять только по привычке, на одном лишь упрямстве. В горле у неё поднялся холод — острый, липкий, будто проглотила кусок речного льда. Сердце забилось неровно, и она сама не знала, радость это, ужас или опустошение.

В голове вспыхнуло только одно слово: «Согласились». И за ним сразу, как стук захлопнувшейся двери: «Значит, всё. Всё».

Всё, что тянулось столько дней, что держало в напряжении целый дом, всю дружину, весь город — теперь решено, теперь не вернуть, не отыграть обратно. По залу прокатилась дрожь, похожая на дыхание ветра в густой осенней чаще — каждый знал, даже не спросив, даже не услышав ещё приказа: начался новый порядок, а вместе с ним и новая неизвестность, от которой не укроешься даже в самой тёмной тени.

— Соглашаются… — повторил Владимир и будто взвесил слово в ладони. — Интересно.

Посол нервно переступил.

— Есть… есть условия, — добавил он поспешно. — Василевсы… желают… желают удостовериться, что князь… примет крещение. И народ… тоже.

Снова шум. Гораздо сильнее. Кто-то выкрикнул:

— Что? Да чтоб…

— Креститься?!

— Всех?!

Один из дружинников стукнул кулаком по столу так, что кубки подпрыгнули.

— Это ещё что за… да греков слушать — так скоро и коров крестить начнут!

Владимир поднял руку — резко, властно, широким жестом, будто срубил топором воздух посреди зала. В этот момент не только звуки, но и само время будто на миг застыло. Гул, шум, шёпоты, бряцанье кубков — всё оборвалось на полуслове, словно кто-то перерезал тугую тетиву.

Воины, ещё мгновение назад готовые броситься в спор или вскочить с места, остались стоять с открытыми ртами, кто-то замер, так и не опустив руку с хлебом, кто-то невольно втянул голову в плечи, будто ждал удара. Послы притихли, опустив глаза, их пурпурные одежды тяжелели в полумраке, казались ещё мрачнее и чужей.

Даже свет от лучин на стенах, казалось, стал ровнее, потух, как только Владимир взял власть в зале на себя