"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Княже, да ты что!

— Это ж… небось шутка!

— Они ж тебя зарежут за такое!

— Императоры дочь? Русскому? Да никогда!

Владимир дождался, пока шум ослабнет, и только тогда сказал.

— Они хотят, чтобы я спас их трон. Значит, я должен получить что-то равноценное.

— Да они даже слушать не будут! — выкрикнул один из молодых. — Тебя засмеют!

— Посмотрим, — отозвался Владимир. — Но если мы возьмём Царьград… — он сделал паузу, позволив словам упасть, как камень в воду, — то даже смех их будет тихим.

Толпа вскинулась.

— Подожди! — Ратибор хлопнул по столу. — Подожди! Ты хочешь идти на Фоку? Это же не поход на ятвягов. Это империя! Это тысячи! Это…

Он махнул рукой, будто пытался ухватить воздух.

— И что? — спросил Владимир. — Мы уже не раз били тех, кто казался сильнее. А сейчас греки сами подставляют нам путь.

Худой медленно проговорил.

— Но… если они согласятся на брак… это же креститься придётся.

Владимир замер, не двигаясь ни на полпальца. Рука осталась на столе, пальцы сжались до побелевших костяшек, губы сомкнулись крепче. В глазах мелькнула тень, отражение огня сползло с лица, и в этот миг он казался не просто князем, а человеком, застывшим на самом краю — где ещё один шаг может решить всё.

Кира, стоя в тени за столбом, тоже не смела шевельнуться. В груди застыло что-то холодное — как будто даже сердце забыло, как биться. Она смотрела на Владимира — не мигая, без слова, только плечи её чуть вздрогнули, когда кто‑то в зале шумно втянул воздух.

Вся горница — до последнего воина, до самых дальних углов, где прятались слуги — смотрела на князя. Никто не ел, не пил, даже не моргал, словно боялись спугнуть этот хрупкий, опасный миг. Все были похожи на людей, стоящих на жерди над самой пропастью: один неосторожный шаг — и всё сорвётся вниз, в тьму, в неизвестность.

Треснула где‑то щепка, кто‑то по‑старому прошептал короткую молитву, но ни один взгляд не отвёлся от Владимира — от того, что скажет он, от того, каким будет этот первый, самый трудный шаг.

— А если не крещусь, — сказал он тихо, — брака не будет. И союза не будет. И войска их не ждут нас как равных.

— Ты хочешь… — Ратибор схватился за голову. — Ты хочешь сменить богов?

— Я хочу выбрать, — резко бросил Владимир. — Не быть загнанным ни волхвами, ни греками, ни врагами. Выбрать.

— Это… это же конец всему старому! — закричал кто-то.

— Не конец, — Владимир шагнул вперёд. — А начало другого. Если хочу силы — должен платить. Если хочу, чтобы Русь стала не зависимой, а равной… тоже должен платить.

— Да чем? — спросил худой.

— Своей верой. Своей кровью. Своей семьёй. Всем.

Гул снова поднялся, но теперь он был не таким резким — скорее, это был глухой, настороженный рокот, похожий на далёкую грозу. Голоса дружинников уже не спорили, не бросались в драку; они слились в единый, сдержанный шум, как волна, что ищет, во что бы врезаться, где бы найти повод для действия. В воздухе осталась та самая вибрация, когда каждый ждёт команды, но боится услышать то, что не сможет не выполнить.

В этот момент Кира вдруг остро почувствовала — он уже всё решил. Вся эта дискуссия, напряжённые паузы, перебрасывание взглядами — лишь видимость. Владимир не искал советов, не просил поддержки. Он просто примерял к языку слова, как воин примеряет новый меч к ладони, проводит лезвием по брусу, проверяя — не дрожит ли металл, не сломается ли при первом ударе.

Она видела, как он ловит волнение зала, чуть поджимает губы, невидимым движением щурит глаза — будто проверяет не только свой замысел, но и силу, с которой его примут.

Ратибор опёрся обеими ладонями о стол, так что доски скрипнули под тяжестью. Пальцы его впились в кромку, плечи напряглись. Лицо осталось суровым, но в глазах появилось нечто новое — не страх и не злость, а ожидание, почти доверие: он смотрел на князя не просто как на вождя, а как на того, кто берёт чужой груз на себя.

Шум в горнице затих, будто все невидимо сдвинулись ближе, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одного движения. Даже огонь в светильниках будто стал тише, дрожал только тонкой, прозрачной нитью над головами.

— Княже… Если ты ступишь на этот путь… назад дороги не будет.

Владимир посмотрел прямо на него.

— Назад нет уже давно. С того дня, когда я сказал «Не трогать» на капище.

Шум в горнице стих почти мгновенно, словно кто-то вдруг заткнул все дыры в бочке, и эхо ушло под пол. Осталась тишина — жёсткая, подрагивающая, как кожа барабана. В этом молчании каждый взгляд был направлен на главного, каждый вздох был выверен, чтобы не выбиться из общего ритма ожидания.

Худой дружинник, сидевший ближе к печи, с длинной шеей, впалыми щеками и упрямо сведёнными губами, медленно кивнул. Это было не просто согласие — жест его был тяжёлым, размеренным, как у того, кто долго думал, всё взвесил и только теперь решился показать своё мнение.

Кивок этот, едва заметный, оказался заразителен: кто-то рядом тоже склонил голову, кто-то ткнул в стол пальцем, будто оставляя метку, кто-то просто задержал дыхание и чуть сдвинулся вперёд, навстречу словам, которые должен был сказать князь.

В горнице воцарилась напряжённая, предвкушающая пауза — когда между словом и делом остался только один шаг.

— Тогда… что прикажешь?

— Завтра, — сказал Владимир, — послы услышат мои условия. Они уйдут из Киева не просто с просьбой… а с долгом. Большим долгом. И мы решим — кто кому нужен больше.

Кира стояла в тени за столбом, едва касаясь спиной холодного дерева. Холод пробирал её до самых костей, будто сквозняк прошёл не по комнате, а внутри самой плоти. Сердце билось неровно, дыхание стало коротким, поверхностным, как у человека, который увидел, как рушится что-то давно знакомое, но не может понять — радуется этому или пугается.

В голове пронеслось короткое, резкое: «Это начало конца». Она не знала, конец ли это был божествам, что требовали крови и клятв, или старому миру, где всё было расписано заранее, и страшное, и правильное. Может быть, это был конец ему самому — тому, кто