"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Мама… это… это хорошо? Правда?

Она не ответила сразу — только опустила взгляд на его руку, пальцы, вцепившиеся в её рукав. Тишина между ними снова стала долгой, напряжённой, но уже без прежней безысходности. Потом Кира медленно, почти осторожно, погладила сына по плечу — движением тёплым, сильным, как тогда, когда он был совсем маленьким и просыпался от кошмаров. В этом прикосновении было всё: и забота, и усталость, и какое-то тихое, тяжёлое «я здесь».

— Сегодня — да, — прошептала она, едва слышно, как если бы эти слова могли спугнуть утренний покой.

И, не убирая руки, повернула лицо к окну, навстречу рассвету — бледному, холодному, с тонкой полоской света над крышами, где дым уже начал рассеиваться. За стеклом свет медленно, но верно побеждал тьму, и в этом рассвете было что-то новое: не победа и не радость, а просто — жизнь, продолжающаяся назло всему, что происходило ночью.

Она долго смотрела на этот первый, ещё слабый свет, не моргая, будто училась вновь дышать, чувствовать, жить. И в комнате, пропитанной дымом и тревогой, впервые за много дней стало чуть тише, чуть светлее, чуть легче.

Часть 7. Византия. Глава 85. Тень двойного орла

Пристань гудела, будто сам Днепр выбрался из русла и дышал гулко, хрипло, рвано — звук поднимался от воды, шёл по доскам, отдавался в бока судов и в груды тел, спрессованных у самой кромки. Люди, толкаясь плечами, тёрли пальцами бороды, некоторые вставали на цыпочки, вытягивали шеи, чтобы успеть разглядеть приближающуюся ладью — на солнце пурпурный борт блестел, как мокрая кровь. Жёны и старики сзади ахали, дети юрко пробирались сквозь толпу, пытаясь затаиться ближе к воде.

Владимир стоял впереди всех, на самом краю, где настил уже покрылся тёмными пятнами от речных брызг и липкой глины. Он опёрся рукой на балясину, другая ладонь легла на рукоять меча. Лицо его было строгим, неподвижным, только губы чуть дрогнули, когда он встретил взглядом ладью, несущую византийцев. От неё веяло чем-то чужим: из-за борта тянуло не только смолой и рыбной солью, как от всех ладей на Руси, но и приторным ладаном, тяжёлым ароматом, от которого тянуло зевнуть, да и не только — будто этот запах был заклятием, положенным грузом на грудь.

По трапу, который тяжело стукнулся о доски, первым пошёл посол. Высокий, худой, в мантии из блестящей ткани, что переливалась — на солнце она казалась то чёрной, то пурпурной, то вдруг высвечивалась золотой полосой. Ходил он, не сгибая колен, голова вытянута, скулы режутся под кожей, нос длинный, губы тонкие, сжатые. Глаза были узкие, тяжелые, с холодным, равнодушным прищуром, как у человека, который давно научился не удивляться чужой бедности, не обращать внимания на грязь, шум, людскую жару.

Он окинул взглядом толпу — чуть сверху вниз, лениво, как моряк смотрит на залётную рыбёшку, что мечется у борта. Ни страха, ни уважения — ровно столько интереса, сколько нужно, чтобы понять: кто здесь главный, а кто просто шумит и стоит в ногах.

Посол подошёл к Владимиру, остановился, не торопясь, выровнялся в рост, кивнул — чуть заметно, точно выверив угол: так, чтобы поклоны не стали унижением, чтобы знак уважения не перерос в поклонение. В этом движении был и холод, и испытание, и намёк на то, что поклоны тут для вида, а настоящая власть в словах, которые будут сказаны чуть позже.

Владимир встретил его взглядом спокойно, твёрдо, не дёрнулся, не склонил головы. За его спиной на причале люди застыли, словно сами стали частью древней, важной сцены, где каждый взгляд и вздох значил больше, чем десяток слов.

Кира из окна на склоне видела всё: и эту встречу, и искрящиеся в полдневном свете ткани, и напряжённые спины воинов, и выражение лица Владимира — тяжёлое, сосредоточенное, с той сдержанной усмешкой, которая всегда появлялась у него, когда он чувствовал себя сильнее соперника.

Толпа ждала, как замирает волна у борта ладьи: вот-вот кто-то должен был сделать первый жест, сказать первое слово, и от этого зависело, не треснет ли мир ещё глубже, не уйдёт ли под воду всё, что так долго строили на этом берегу.

— Князь Владимир… — он нарочно сделал паузу, выбирая слова. — Мы прибыли от василевсов Романа и Василия.

Владимир кивнул без улыбки.

— Вижу. Пурпур у вас тяжёлый, на воде качает. Чуть не упали, когда причаливали.

Посол моргнул — коротко, с непроницаемым выражением лица, как будто только что увидел нечто неожиданное, но не собирался это показывать. Воздух у пристани сразу стал гуще, плотнее: толпа вдруг стихла, затихли даже самые нетерпеливые, все взгляды уставились на трап, где застыл первый посол, а следом медлил второй.

Второй византиец оказался моложе, ниже ростом, с более острыми чертами лица и глазами, которые бегали то по людям, то по воде, то по самому Владимиру. Мантию его украшал вышитый золотом крест, рука чуть дрожала, когда он перехватил полы одеяния, словно опасался запачкать ткань о мокрый настил. Весь его вид выдавал напряжённость: губы поджаты, скулы сведены, на виске выступила тонкая синяя вена.

Он сделал шаг вперёд, стараясь идти быстро, решительно, но нога скользнула по доске, и в этом мгновении его нервозность стала явной. Ладонь сжалась в кулак, а подбородок он вскинул чуть выше, будто желал скрыть смущение или дать понять: он не слабее старшего, просто моложе.

В его движении сквозила суета, но и желание понравиться, угодить — то ли послу, то ли самому себе. На лице мелькнуло что-то вроде улыбки, в которой смешались тревога, ожидание, и тот холодный византийский ум, который всегда ищет выгоду даже в самой тонкой щели чужого гостеприимства.

Толпа за спиной Владимира снова начала перешёптываться, кто-то вскинул брови, кто-то подался вперёд — словно все ощутили, что именно сейчас решается нечто важное, и любой лишний взгляд может всё повернуть в другую сторону.

Владимир смотрел на молодого посла внимательно, спокойно, не давая ни малейшего повода для слабости, но и не выказывая лишней враждебности — только ту ледяную готовность, с какой встречают чужаков на границе земли, где каждый шаг может стать началом войны или началом мира.

— Мы не за шутками… Ваше господство. Наше дело важнейшее.

— Так говорите, — отрезал Владимир. — Я не люблю, когда много ходят вокруг.

Послы переглянулись. Первый продолжил.

— Византия в опасности. Узурпатор Фока поднял мятеж. Он угрожает трону и