"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

не крик, не спор, а именно глухой ропот, который крутился над водой, стелился по поверхности Днепра, будто густой дым после плохого обряда. Кто‑то ворчал вполголоса, кто‑то отпускал насмешку, кто‑то просто молча смотрел вслед послам, сжимая в руке обрывок ремня или ломоть хлеба, как если бы только этим мог удержаться в новом, неведомом времени.

Кира у окна почувствовала, как ладонь с силой легла на раму, горячая, влага скапливалась между пальцами. Сердце забилось чаще, грудь сжалась, будто к ней из глубины города медленно, неотвратимо поднимался не обычный ветер, а что‑то большее — напряжение, от которого не укрыться ни в светлице, ни в собственных мыслях, ни в густом сумраке леса. Она замерла, чувствуя, как невидимая, холодная волна поднимается от пристани к самому терему, к её окну, к её дыханию.

«Началось», — мелькнуло у неё в голове.

И этот мысленный шёпот был яснее любого крика, сильнее любого приказа: здесь и сейчас в Киев входила новая игра, чужая и опасная, византийская. Она шагала по мокрым доскам уверенно, торжественно, словно сама судьба нашла себе новую дорогу в этот город, и никто уже не мог сказать, где кончится старое, а где начнётся то, что принесут эти чужие люди — и их пурпур, и их улыбки, и их тяжёлое, сладкое дыхание.

За спиной Кира услышала, как скрипнула половица: кто‑то уже бежал по терему с вестями, кто‑то, может, прятал глаза, а кто‑то впервые за долгое время понял — завтра всё будет по-другому, потому что сегодня уже изменилось.

Длинные дубовые столы всё ещё хранили на себе следы недавнего пиршества: жирные кости с огрызками мяса, крошки хлеба, липкие потёки мёда на столешнице, пара оставленных ложек, засохшие капли кваса на боках кружек. Над всей этой беспорядочной картиной ещё витал тёплый, сладковато-пряный запах — смесь хлеба, соли, топлёного масла и чего-то терпкого, тревожного, что притаилось под самыми сводами.

Но сейчас об этом забыли. Горница гудела и трещала, как растревоженный улей: голоса взлетали, сталкивались, спорили, резали воздух. Дружинники — с широкими спинами, с загрубевшими от меча руками — спорили громко, перебивали друг друга, бранились, хлопали ладонями по столу так, что дрожали кружки и сдвигались миски. Кто-то уже поддался хмелю, глаза блестели мутно, язык стал длиннее обычного, и речь — смелее, злее. Другие, наоборот, сидели тихо, даже трезвее, чем обычно: взгляды их метались по сторонам, в зрачках стояла напряжённая, почти звериная тревога.

В углу кто-то резал ножом сырой лук, раздавался короткий смех, вскрики, тут же затихающие — как будто весь этот весёлый гам был только маской для настоящей тревоги, что копилась под сердцем.

Владимир поднялся — один, без всякой свиты, медленно, будто всю тяжесть этого дня несёт на плечах. Он встал во главе стола: прямой, с мрачно опущенными бровями, лицо жёсткое, губы сжаты так, что белела линия подбородка. Ладонь его легла на край стола, в глазах отражался огонь лучин, а за спиной клубился полумрак.

Кира стояла в тени, у самого столба, где обычно прятались дети или самые несчастные. Она почти слилась с этим полутемным углом, невидимая, неощутимая — как будто стала духом, который слушает, но не участвует. В её взгляде было напряжение, затаённая боль и такая же тягучая, как дым, усталость.

Вся комната замерла, когда Владимир поднялся, и только пламя в чашах на стенах продолжало дрожать, перебегая бликами по лицам и оружию, высекая в каждом из присутствующих то, чего они сами о себе не знали.

— Тихо! — рявкнул Владимир. — Я сказал — тихо!

Гул постепенно схлынул, словно волна, что неохотно откатывается от берега, но не исчезает совсем. В горнице повисло что‑то вроде низкого, густого мурлыканья — не совсем разговор, не совсем тишина, а именно то напряжение, которое затаилось в воздухе и теперь жилым телом тянулось под сводами, не давая выдохнуть по-настоящему.

В этом полупокое, наполненном остатками чужих слов и сдержанных взглядов, первым осмелился заговорить Ратибор. Он сидел ближе к середине, массивный, с плечами, будто слепленными из дуба, с широкими ладонями, которые только что хлопали по столу. На лице его застыл налёт хмеля, но глаза оставались цепкими, настороженными, будто за каждым словом он привык следить, как за движением меча на поле.

Он перевёл дыхание, коротко прочистил горло, утер рукавом усы и, не отрывая взгляда от Владимира, произнёс сипло, но уверенно — так, что его голос сразу перекрыл все шёпоты в зале.

— Княже… Ну ты сам видел этих греков. Они нос задрали так, что им снег не нужен — сами себе на морду насуют. Чего они стоят? Чего принесут? Только приказами машут!

— Зато золото у них есть, — отозвался другой, худой, с острым лицом. — И шёлк. И… и если насилу просить пришли, значит, у самих всё плохо. Может, и выгодно.

— Выгодно? — Ратибор фыркнул. — А кто их за язык тянул про крещение? Кому оно надо?

— Да всем надо уже! — выкрикнул кто-то с конца стола. — Задолбало это… это бесконечное! То идолы, то жертвы, то волхвы визжат! Может, пора выбрать что-то одно — и жить спокойно!

— Спокойно?! — загрохотал Ратибор. — Под греками? Они завтра нам скажут — вот так живи, вот так торгуй, вот так в дом заходи!

— Лучше под ними, чем под Фокой! — прошипел худой. — Если Фока возьмёт Византию, он и до нас доберётся!

— До нас никто не доберётся! — кто-то ударил по столу так, что кубки подпрыгнули. — Мы сами кого хочешь достанем!

Владимир поднял руку — не резко, но так, что сразу стало слышно, как потрескивает жир на светильниках.

— Вы говорите много. Но половину сами не понимаете.

Толпа зашевелилась. Ратибор скривил губы.

— Так скажи нам ты, княже. Ты ж думаешь.

— Думаю, — отрезал Владимир. — И вижу, что греки пришли не как хозяева. Они пришли как утопающие.

— Так утопающих учат плавать, а не тянут на берег! — выкрикнул кто-то.

— Да-да! — подхватили несколько голосов.

Владимир прищурился.

— Мы не будем тянуть. Но… мы можем взять. Много.

— Что «много»? — насторожился Ратибор. — Говори прямо.

— Жену, — спокойно сказал Владимир.

В горнице наступила такая тишина, будто стены застыли вместе с воздухом.

— Что? — выдохнул худой. — Ты серьёзно?

— Да. Они хотят войско. Я хочу царевну.

Гул поднялся мгновенно, мощной