"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира сидела на лавке у очага, руки сцеплены на коленях так крепко, что костяшки побелели. Плащ она не сняла — только капюшон откинула назад, и теперь волосы свисали спутанными прядями по плечам. Под глазами пролегли тёмные тени, лицо стало чуть жёстче, взгляд — острым, но не упрямым, а каким-то уставшим, чужим. Она не смотрела на огонь: её глаза были обращены чуть в сторону, туда, где в чёрном углу копоть тянулась под балки, оставляя грязный след на старом дереве.

Дверь скрипнула — тихо, но этот звук разрезал тишину, как тонкий нож. Кира не повернула головы: она сразу узнала шаги — тяжёлые, чуть шаркающие по доскам, в которых слышалась и усталость долгого дня, и всё та же властная, неумолимая поступь человека, привыкшего к власти. Шаги замедлились, когда подошли к столу, и тень от нового вошедшего легла поперёк комнаты, закрывая и стол, и часть стены.

В этот миг пламя в очаге вспыхнуло чуть сильнее, бросив на лицо Киры рыжий отсвет, но она не двинулась, не сказала ни слова, только крепче сжала пальцы, как будто могла остановить время одной своей волей.

— Ты здесь, — глухо сказал Владимир, входя.

Он откинул полог, вошёл внутрь и прикрыл дверь плечом, будто боялся, что сквозняк унесёт последние силы.

— Здесь, — ответила Кира.

«Будто я ещё где-то могу быть», — мелькнуло у неё в голове, с той сухой, отстранённой усталостью, когда даже раздражение уходит, оставляя только констатацию факта.

Он прошёл мимо стола, не обратив ни малейшего внимания на разлитый мёд, разбросанные крошки, оставленную кость. Ни окрика, ни движения рукой — будто весь этот беспорядок был частью неотвратимого хода вещей, которому не стоит даже удивляться. Его шаги были тяжёлыми, но точными — словно каждый шаг был продуман заранее, как на краю пропасти, где нельзя позволить себе ни одной лишней ошибки.

Он остановился рядом — не доходя до неё полушага. На миг замер, глотнул воздух, шумно, с усилием, как человек, который вот-вот бросится с высокого обрыва в ледяную воду. В плечах читалась усталость, спина напряжённо выпрямилась, руки опустились по бокам — открыто, почти вызывающе. Взгляд его был не на Кире, а чуть мимо, туда, где танцевали красные отсветы на стене от последних угольков.

В комнате стало особенно тихо, будто каждый звук задерживал дыхание, не решаясь вмешаться в эту невидимую, плотную паузу между ними.

— Почему не в своей светлице? — спросил он, не оборачиваясь.

— Там чисто, — коротко сказала Кира. — Слишком чисто.

Он дёрнул щекой — понял.

— Не хотят, чтобы ты смотрела, как готовят, — сказал он. — Или думают, что не будешь.

— Я посмотрела, — ответила она. — Достаточно.

Он наконец повернулся к ней лицом — медленно, будто этот поворот требовал от него всей оставшейся силы. Под глазами пролегли глубокие, почти синеватые круги, которые делали взгляд ещё тяжелее, упрямее, но в то же время беззащитнее. Губы были сухими, сжаты в тонкую линию, в уголках застыли маленькие трещинки, как у человека, который слишком долго молчал и глотал чужие слова.

Нос пересекала тонкая белая полоска старого шрама — неровная, чуть выпуклая, будто память о том времени, когда всё было проще, чище, когда боль воспринималась как часть пути, а не как признак надвигающейся усталости. На нём был тот же кафтан, что и на совете: тяжёлый, мятого сукна, с пятном от мёда на вороте, как ожог, который уже не отстираешь, и тёмной полосой на рукаве — то ли следом дыма, то ли отпечатком чужой грязной ладони. Ткань на локте лоснилась, от ворота тянулся перекрученный шнурок, и даже эти мелкие детали выдавали в нём усталого, измятого днями человека, у которого не осталось ни времени, ни сил переодеться, привести себя в порядок.

Он смотрел не на Киру, а чуть мимо — взгляд скользил по стене, застывал на углу стола, будто ищет в беспорядке хоть что-то знакомое, надёжное. В этом взгляде было столько всего: недосказанная злость, усталость, немой вопрос, которого никто не решался произнести вслух. И между ними снова легла тишина, тягучая, горячая, как густой дым, что всё ещё стоял под балками.

— Ты сама пришла, — сказал он. — Значит, хочешь говорить.

— Нет, — спокойно ответила она. — Я хочу молчать здесь, а не у порога её покоев.

Он слабо усмехнулся.

— Всё равно говорить придётся, — сказал он и шагнул к лавке. — Сядешь ближе или будешь там сидеть, как чужая?

— А я кто? — подняла на него взгляд Кира. — Своя?

Он напрягся, но не сел сразу, подошёл к столу, взял кубок, понюхал, поморщился и поставил обратно.

— Не начинай с жалости к себе, — сказал он резко. — Я устал за день. Очень устал. Давай без этих… «меня вычеркнули», «я лишняя».

— А что, неправда? — тихо спросила она.

— Правда, — неожиданно выдохнул он. — Но я не за этим пришёл.

Он всё-таки подошёл ближе, чуть помедлив — словно проверял, выдержит ли воздух между ними этот шаг, не сорвётся ли тишина в новую ссору. Сел на соседнюю лавку, оставив между собой и Кирой чуть больше пространства, чем требовалось, чтобы случайно не коснуться её плечом. Спина его осталась прямой, но в этом было не столько достоинство, сколько усталое напряжение.

Он уставился в огонь — туда, где в золе прятались последние красные угли, где пламя еле тлело, отражаясь дрожащим отблеском на стенках очага. Лицо его стало неподвижным, будто высеченным из старого дерева, на котором остались только следы времени и усталости.

Несколько мгновений оба молчали. Казалось, что молчание становилось всё гуще, пока не заполнило всю комнату — как дым, как густой ночной воздух. В этой тишине особенно отчётливо слышалось, как потрескивает уголь в очаге, как где-то за стеной лениво кашлянул старый слуга или один из дружинников, как далеко внизу, в тёмном дворе, залаяла собака и тут же стихла. Всё вокруг напоминало о жизни, которая продолжалась — упрямо, не замечая ни боли, ни перемен.

Кира сидела, не сводя взгляда с тёмного угла под балками, чувствуя, как напряжение между ними растёт с каждым ударом сердца. Каждый вдох, каждое движение казались громче обычного, будто