"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Она посмотрела на него прямо.

— Я хочу, чтобы ты не прятал за словом «бог» и «крещение» свои личные удобства. Хочешь Анну — скажи: «я хочу Анну, потому что она делает меня выше в глазах мира». Так честнее. Хочешь креститься — скажи: «мне выгоден их закон и их поддержка». Не рассказывай мне про «будущее Руси», когда речь о твоём троне.

Он скривился.

— Ну вот, — сказал он. — Опять ты всё разложила по косточкам так, что дышать нечем.

— Зато видно, где гниёт, — спокойно ответила она.

Он фыркнул, но сел обратно — ближе, чем в начале. Локтем почти коснулся её локтя, но тут же отодвинулся на палец.

— Хорошо, — выдохнул он. — Я не буду обещать тебе монастырь. Не буду говорить, что это «во благо».

Он помолчал.

— Но скажи сама: если я окрещусь, женюсь на Анне и оставлю тебя при дворе… ты выдержишь? Эти взгляды. Эти шёпоты. То, что тебя станут называть… — он поморщился. — Кто как.

— Я уже выдерживаю, — сказала она. — Мне не привыкать, когда меня называют вещью. Или ведьмой. Или помехой.

Она посмотрела на него.

— Я же не ты. Мне не надо, чтобы обо мне писали в их книгах.

Он поджал губы.

— Ты… — начал он, потом махнул рукой. — Ты с ума сойдёшь.

— Может быть, — спокойно согласилась она. — Но это будет мой выбор, а не твоя милость.

Он долго смотрел на неё — устало, почти обречённо.

— Ты ненормальная, — наконец сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Только поэтому мы ещё живы.

Он тихо рассмеялся — коротко, с хрипом.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Так. Я скажу грекам, что…

Он замолчал, задумался, счёл что-то внутри.

— Скажу, что в моей жизни до Анны было много. Что я не собираюсь выкидывать прошлое из-за их богов. Но ради… ради союза приму их крещение.

Он перевёл взгляд на неё.

— А ты…

— А я? — спросила она.

— А ты решай сама, — неожиданно сказал он. — Хочешь — крестись. Хочешь — нет. Хочешь — уходи в монастырь, когда придёт время. Хочешь — оставайся. Я…

Он сжал челюсти.

— Я не буду больше решать за тебя. Довольна?

— Недовольна, — честно ответила она. — Но это лучше, чем когда меня ставят на полку.

Он кивнул, будто принял удар.

— И всё же, — медленно сказал он, — мне кажется, ты всё равно пойдёшь за этим богом.

Он криво усмехнулся.

— Ты же его давно выбрала. Не меня.

Она посмотрела в огонь.

— Я давно не выбираю «между тобой и кем-то», — сказала она. — Я выбираю между тем, что оставит в живых детей. И тем, что их убьёт. Если твой бог окажется по эту сторону — посмотрим.

Он откинулся к стене и ударился затылком о ковёр.

— Снова про детей, — пробормотал он. — Всегда про них. Ни разу не про меня.

— Про тебя тоже, — сказала она. — Только ты этого не любишь слышать.

Владимир замолчал. Долго, очень долго сидел, глядя в угли. Плечи чуть опали, дыхание стало ровнее, но напряжение не ушло.

— Хорошо, — повторил он, уже тише. — Крещение будет. Анна… тоже.

Он повернул к ней голову.

— Но знай: я тебе это не как милость говорю. Просто… я устал делать вид, что знаю, что для тебя лучше.

— А я устала объяснять, — ответила она. — Так что давай считать, что мы оба немного честнее стали.

Он усмехнулся — еле заметно.

— Немного, — сказал он.

Она поднялась с лавки.

— Куда? — спросил он.

— В свою светлицу, — ответила она. — Посмотреть, не слишком ли чисто.

Он кивнул.

— Кира, — окликнул он, когда она уже взялась за полог.

Она обернулась.

— Да?

Он помедлил.

— Если… если ты решишь креститься… — он вздохнул. — Не делай это из-за меня. Ладно?

— Не волнуйся, — спокойно сказала она. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы из-за тебя менять бога.

Они встретились взглядами лишь на секунду. В глазах Владимира стояли боль, усталость, злость, упрямое нежелание признать своё бессилие, накопившееся за дни и ночи. В её взгляде — не только страх, но и что-то острое, жёсткое, словно кость: внутренняя решимость, которую не сломать даже близостью, даже болью.

Он задержал дыхание, будто хотел что-то сказать, но не нашёл нужных слов — только сжал губы, опустил глаза обратно к огню, позволив себе быть уязвимым, хоть и всего на миг.

Кира поднялась с лавки, двинулась к выходу не спеша, будто каждый шаг давался с трудом. Полог за её спиной опустился плавно, отрезая тяжёлый, спертый воздух его покоев. Владимир так и остался сидеть у очага, неподвижный, сгорбленный, в полутени, где между отсветами углей тянулись длинные, густые тени. Он слушал, как её шаги удаляются — не решаясь ни звать, ни обернуться, ни подняться.

Уже в коридоре, где пахло влажной штукатуркой, старым дымом и чем-то горьким, Кира выдохнула — медленно, тяжело, будто выбрасывая из себя весь груз слов и тишины. Внутри всё ещё дрожало, сердце било навзрыд, но поверх этого дрожания уже застывало что-то новое: холодное, твёрдое, как камень. Не позволяющее рассыпаться, не позволяющее больше возвращаться назад.

«Хорошо. Ты выбрал свой путь. Теперь я выберу свой», — мелькнуло у неё в мыслях.

Она пошла дальше по тёмному переходу к своей светлице, не ускоряя шаг — будто каждое движение становилось теперь частью нового, неведомого, но уже своего пути. За её спиной оставались и шум совета, и чужая усталость, и всё, что больше не имело для неё прежней силы.

Глава 89.Цепь аргументов и угроз

Светлица была натоплена добела — воздух плотный, сладкий от мёда и чуть густой от молока, а поверх всего лежал травяной дух, будто по полу кто-то только что разложил свежие стебли. Кире от этого уюта становилось только тяжелее — запах детства, покоя, той жизни, в которой теперь не было места. Она сидела у окна, склонившись к вышивке на ткани, будто изучала стежок за стежком, но взгляд её всё равно ускользал наружу — туда, к далёкому