Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он наклонился вперёд.

— Но это мы их используем, понимаешь? Мы. И ты тоже.

— Я? — она вскинула бровь.

— Ты, — кивнул он. — Ты будешь первой при дворе.

— Смешно.

— Я серьёзно, — сказал он. — Слушай. Анна приедет… если приедет… не сразу. Её ещё надо вывезти, оформить, у них свои обряды, свои заморочки. Она будет чужой. Не знает языка, не знает людей, не знает, как с ними говорить.

Он махнул рукой в сторону окна, будто там за стеклом стояла вся Русь.

— А ты всё это знаешь. Ты знаешь, как с боярами, с дружиной, с купцами. Ты по именам знаешь половину Киева. Ты понимаешь, что они говорят, когда шепчутся. Ты…

— Я — та, на чьих волосах твоя кровь и мёд, — спокойно сказала она. — Ты не забыл?.

— При чём тут… — начал Владимир, но остановился. — Ладно. Не об этом.

Он снова попробовал мягко.

— Я о другом. Смотри. Анна будет как знак. Как щит, который я повешу перед собой: «вот, смотрите, я с ними». Но внутри терема, внутри двора — главной останешься ты.

Он развёл руками.

— Ты думаешь, я позволю какой-то грекине распоряжаться моими людьми? Моим сыном? Тобой?

— Уже позволяешь, — сказала она. — Раз ты сидишь здесь и объясняешь мне, почему мне должно быть не больно.

— Я не про это, — он поморщился, будто у него зуб занывал. — Я говорю: ты будешь первой при дворе. По сути. Не по их бумажкам, не по их словам, а по делу. Все будут знать: да, есть Анна — царевна, святая, из порфиры. Но есть Кира. Та, к кому идут за советом, к кому несут просьбы, чьё слово…

Он поискал слово и махнул рукой.

— В общем, ты поняла.

— Ты пытаешься продать мне мой же собственный статус заново, — сказала она. — Тот, который у меня уже есть.

— Я пытаюсь его сохранить, — огрызнулся Владимир. — В новых условиях.

Он вздохнул и снова смягчился.

— Кира, ну правда. Ты же не глупая. Ты понимаешь, если я просто плюну им в лицо и скажу: «нет, вашу Анну не возьму, ибо у меня уже есть жена»… Что будет?

— Тебя назовут дикарём, — пожала она плечами. — И ты будешь ходить и страдать, что тебя не записали в их книги.

Он устало закатил глаза, словно эта сцена повторялась уже не первый раз, словно слова ходили по кругу и он изматывался на каждом витке всё сильнее.

— Опять. Всё туда же, — выдохнул он, чуть тише, чем хотел бы. В голосе его было не раздражение, а усталость человека, который объяснял слишком много раз, но не мог остановиться.

Он наклонился ближе, локти чуть сильнее вдавились в колени, между ними расстояние сократилось — теперь его голос звучал почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше власти, чем в любом крике.

— Ладно. Давай так, — продолжил он, взгляд остался где-то между огнём и тенью. — Слушай не как жена. Слушай как человек, который умеет считать.

Пальцы крепко сцепились, потом он начал медленно, почти педантично загибать их, отсчитывая, будто простую лавку с долгами:

— Первое. Союз с ними даёт нам время. — Палец поднялся, остался чуть согнутым, для наглядности. — Время — это жизни. Меньше набегов, меньше войн, меньше крови.

Второй палец.

— Второе. Крещение — нравится тебе или нет — делает из меня не просто «какого-то князя с севера», а родича императоров. Это другое слово. Другое отношение.

Третий.

— Третье. Братислав.

Он замолчал, глядя на третий, медленно согнутый палец, задержал на нём взгляд, будто этот довод был самым тяжёлым, требовал не доказательств, а внутренней клятвы. В комнате стало так тихо, что было слышно, как в очаге подвывает огонь, сжимая воздух между двумя чужими, ставшими вдруг совсем далекими, людьми.

— Что — Братислав? — спросила она, хотя и так знала, куда он клонит.

— Его душа, — сказал Владимир.

Она не удержалась и тихо рассмеялась.

— Вот и пошли, — сказала она. — Сначала «ты будешь первой при дворе», теперь «душа сына».

— Я не шучу, — нахмурился он. — Я слушал их священников. Они говорят…

Он поискал в памяти, как звучали греческие слова, не нашёл и махнул рукой.

— Говорят, кто не в их вере — тот как вне света. Как в тьме сидит. Душа его блуждает. Если дитя умирает некрещёным — оно…

— Попадает не туда, куда надо? — подсказала она. — На их склад, что ли?

— Кира, ну что ты за… — он сжал кулаки. — Я серьёзно!

Он наклонился к ней ближе, почти шёпотом.

— Я знаю, как ты за него держишься. Я видел, как ты сидела у ложа, когда он лихорадил. Ты тогда место себе не находила. Если по их вере он без крещения…

— Что? — спросила она. — Будет гореть в их аду?

— Ты так это называешь, — буркнул он. — Они — по-другому. Но суть…

Он развёл руками.

— Я не хочу рисковать им. Понимаешь? Собой — да, сколько угодно. Я уже рисковал. Но им…

Он запнулся.

— Я не хочу, чтобы, когда я помру, твой Бог — или их, или ещё какой — сказал: «ты был упрямый осёл и не дал своему сыну шанса». Я не хочу потом думать, что из-за моего упорства он…

Он оборвал речь на полуслове, губы сжал крепко, будто боялся — скажи ещё хоть слово, и всё сказанное рассыплется, превратится в пыль. Глаза опустились, и вся его прежняя твёрдость будто съёжилась внутри, осталась только натянутая тишина, которая давила на виски.

Кира молчала. Она не пошевелилась, не отозвалась ни движением, ни взглядом. Сидела прямо, руки всё так же сцеплены на коленях — только пальцы сжались ещё крепче, белея в полумраке. Воздух в светлице становился всё гуще и тяжелее: казалось, дым из очага опустился ниже, придавил грудь, заставил дышать медленнее, осторожнее.

В этой тесной, вязкой тишине между ними стояли и недосказанные обиды, и старые страхи, и то упрямое, неотступное чувство, что на кону сейчас не просто политический союз, а судьбы, жизни, то,