Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Как бы не считается, — подсказала она.

— Как бы не жена, — кивнул он. — Но… у них есть монастыри. Места, где… где женщина может…

— То есть, — перебила она, чувствуя, как во рту становится сухо, — ты мне предлагаешь уйти в монастырь.

Он кашлянул.

— Не… сразу. Сначала…

— А потом? — не отпускала она. — Потом, когда ты окрестишься, женишься на Анне, скажешь: «всё, теперь по их закону у меня может быть только одна жена». И что будет со мной?

— Меня… спрячут. Уберут. Отведут куда-то, где я не буду мешать твоему новому образу. Верно?

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Я не сказал «уберут», — процедил он. — Не передёргивай. Я… думаю, надо сделать так, чтобы ты была… под защитой. Чтобы никто не тронул. В монастыре… тебя не посмеют…

— Тронуть, — закончила она. — Очень удобно.

Кира чуть наклонила голову.

— Ты понимаешь, как это звучит, Владимир? Ты приносишь меня в жертву своему новому богу, чтобы старые успокоились?

— Не сравнивай! — вспыхнул он. — Я тебя не на камень тащу. Я, наоборот, хочу, чтобы ты жила. Чтобы тебя не начали дёргать греки, не начали коситься свои. Ты не будешь, как… — он сглотнул. — Как остальные. Ты выше всего этого.

— Выше — это где-то за стеной, да? — спросила она. — Где не видно.

— Кира… — он сжал переносицу. — Ты сама хотела, чтобы кровь перестала литься. Чтобы… капища исчезли. Чтобы… — он махнул рукой. — Это путь. Один из.

— Путь чего? — спросила она. — Того, что ты станешь святым в их книжках, а я — шепотом где-то в конце?

— Ты меня уже и не любишь. Так ведь?

Он резко втянул воздух, будто она ударила его.

— Причём тут «любишь», — выдохнул он. — Опять ты за своё. Всё «любишь — не любишь». Это…

— Для тебя — да, — перебила она. — Это всегда «неважно». Главное — рать, стены, книги.

— А для меня? В каком месте я-то здесь стою? В строке между «взял Анну» и «крестил Русь»?

Он нервно усмехнулся, но в глазах было пусто.

— Ты хочешь, чтобы в этих книгах написали: «Владимир не стал креститься, потому что одна женщина сказала ему: "не уходи"»? Так?

— Я хочу, чтобы в твоей голове было место хоть для кого-то, кроме тебя самого и твоих планов, — жёстко сказала она. — И да, я хочу знать: ты сейчас говоришь со мной как с чужой или как с той, с которой обещал жить? Там, в Новгородском лесу. Помнишь?

— Это было давно, — глухо сказал он. — Тогда я был…

— Человеком, — подсказала она.

Он резко посмотрел на неё.

— А сейчас кто?

— Князь, — ответила она. — Только князь. И всё.

Он сжал зубы так, что на шее вздулись жилы.

— Ты думаешь, мне нравится это? — прошипел он. — Ты думаешь, я не устал? Но… — он махнул рукой, оборвав фразу. — Если я сейчас выберу тебя, а не Анну — я выберу твою жизнь, да. Но я поставлю под удар сына. Всех. Всё, что строил.

— Я не могу так.

— А я не могу согласиться, — спокойно сказала она.

— В смысле? — жёстко.

Кира вдохнула поглубже.

— В прямом.

Она говорила медленно, отчётливо, как на медицинском разборе.

— Я не пойду в монастырь по твоей воле. Ни сейчас, ни потом. Не стану частью игры, где ты выставляешь меня в стороне, чтобы твои греки были спокойны. Хочешь креститься — крестись. Хочешь брака с Анной — женись. Но не прикрывай этим меня и не называй это «защитой».

— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — холодно спросил он. — У тебя?

— Есть, — ответила она. — Всегда есть.

Она чуть улыбнулась — без радости.

— Я уже один раз выбирала, когда ты стоял с ножом над жертвой. Помнишь? И ты изменил решение, потому что понял, что потеряешь не только жену, а то, что в тебе ещё оставалось живого. Сейчас всё то же самое.

— Если ты решишь, что я — лишняя, ты потеряешь то, что ещё держит тебя человеком. Остальное — сам знаешь, к чему приведёт.

— Не учи меня, — резко сказал он. Но голос был уже не такой твёрдый. — Я сам…

— Ты сам ни черта не знаешь, — мягко перебила она. — И честно: это страшно. Ты приходишь ко мне, чтобы получить разрешение. Чтобы сказать: «Кира, скажи, что всё правильно, что я не скотина». Я этого не скажу.

Она опёрлась ладонями о лавку и чуть подалась к нему.

— Я не буду благословлять брак, который ломает меня. И веру, которая начинается с того, что меня убирают подальше.

Он смотрел на неё несколько долгих ударов сердца. Глаза — узкие, тёмные, что-то в них металось: ярость, усталость, страх, всё вперемешку.

— Ты меня ставишь перед выбором, — медленно сказал он. — Как будто мало мне других.

— Нет, — возразила она. — Я просто отказываюсь делать вид, что выбора нет.

— Если ты останешься при мне, как сейчас, — он говорил жёстко, будто сам себя убеждал, — после крещения… всё будет сложнее. Греки будут шептать. Их священники будут тыкать в меня пальцами. Скажут: «глядите, он принял нашу веру, но живёт, как язычник». Народ тоже…

— Народ и так шепчет, — отрезала она. — Он шептал, когда ты ставил идолов. Шептал, когда ты резал. Шепчет, когда не режешь. Он всегда шепчет.

Она пожала плечами.

— Ты либо делаешь, что считаешь нужным, и несёшь за это всё, либо всё время ищешь, кого бы подставить вместо себя. Сегодня — я. Завтра — Анна. Потом — сын.

Он резко встал и начал ходить туда-сюда, как зверь в клетке. Шкура под его ногами шуршала.

— Ты упорно… — он не находил слова. — Ты упорно не хочешь понять: я, может, и скотина, но скотина, которая пытается вытащить всех из болота. А ты…

Он остановился и повернулся к ней резко.

— Ты что предлагаешь, а? Что ты хочешь? Чтобы я отказался от Анны? От крещения? От союза? Сидел тут, в