Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Она смотрела так пристально, что у Братислава стало неловко. Он заёрзал, переместил вес с ноги на ногу, попытался вернуть прежнюю браваду, но не вышло — губы остались сжатыми, руки бессильно повисли вдоль тела.

В этот момент между ними не было слов, но именно в этой паузе ясно чувствовалось всё: и разлука, которая уже наступила, и родство, которое невозможно отменить никакими приказами или новыми браками.

— Правильно? — повторила она, и голос сорвался на хрип. — То, что меня переставляют, как пустую лавку? То, что моё место чистят, чтобы стало удобно другой? Это правильно?

Братислав побледнел.

— Мать… я… я не так…

— Ты именно так, — сказала она. — Ты говоришь его словами. Смотришь его глазами. Видишь пользу. Не видишь людей.

— Да вижу я! — выкрикнул он. — Я вижу, как ты… как ты стоишь и не хочешь признать, что мир меняется!

— Мир меняется, — сказала она, — но не за счёт того, чтобы вычистить меня тряпкой из покоев своего же дома.

Он отвёл взгляд, прошёлся по комнате, не зная куда деть руки.

— Я не хотел спорить… — пробормотал он. — Просто… я думал, ты поймёшь. Это… это же шанс. Ты же учила меня этому — видеть выгоду.

— Видеть выгоду — не значит топтать тех, кто стоял рядом, — сказала она. — Ты — мой сын. Но сейчас я слышу во всём только его.

Он замер в дверях, словно на секунду забыл, что хотел сказать. Плечи застыли, пальцы на мгновение сжались в кулаки, а лицо стало совсем юным, почти растерянным.

Медленно, будто с трудом, он поднял взгляд на мать. В глазах отражался серый свет из окна, тень от её фигуры, а ещё — ожидание и неуверенность, которых он так старался не показывать. В этот миг вся его сила и упрямая взрослая решимость словно растворились, остался только мальчик, который очень хотел быть рядом, но не знал — можно ли.

В комнате повисла пауза, в которой было слишком много не сказанного, слишком много пережитого за короткое, трудное время.

— А кого мне слушать, если не его? — спросил он, и в голосе впервые за весь разговор прозвучало откровенное, детское растерянное. — Он — князь. Отец. Он знает, как надо. А ты…

Он умолк, словно запнулся на том, что не решился произнести. Слова застряли в горле, дыхание стало неровным, а во взгляде мелькнула нерешительность — почти детская, несмотря на широкие плечи.

Кира шагнула к нему — не спеша, мягко, будто боялась спугнуть, как в детстве, когда он только учился ходить и часто сам не знал, что делать с этой новой, непривычной для себя свободой. Её шаг был тихим, но решительным. Тёплый свет лучины упал ей на плечо, вытянул по полу длинную тень.

Она оказалась рядом, на расстоянии вытянутой руки, и на мгновение всё — суета слуг, шорох тряпок, даже запахи сырого дерева и влажного холста — отступило в сторону. Остались только она и Братислав, его скрещённые на груди руки и тяжёлое, неразговорчивое ожидание в глазах.

— А я? Что — я?

Он прошептал.

— Ты сейчас не знаешь, что делать.

— Да, — сказала она. — Не знаю.

Голос у Братислава вдруг сорвался — то ли от волнения, то ли от того, что слишком давно не приходилось говорить о важном. Слова выходили хрипло, с напряжением, будто он выдавливал их из себя.

— Ты думаешь, отец…

— Я думаю, — перебила она, — что ты должен понимать: его союз с Анной — это не просто брак. Это новая жизнь. Новый порядок. Новая власть. И ты в ней не самый главный.

Он дернулся.

— Я — старший сын!

— Анна принесёт своих, — сказала она тихо. — И ты это знаешь.

Он резко отвернулся к окну, плечи ходили неровно.

— Ладно, — сказал он глухо. — Ладно… Я… я пойду. Мне надо… подумать.

Он почти дошёл до двери, но остановился и обернулся.

— Мать… ты только… не исчезай, ладно? Не делай вид, что тебя нет. Не уходи никуда. Просто… оставайся.

Она впервые за весь разговор улыбнулась — устало, криво.

— Я здесь, — сказала она. — Пока.

Братислав кивнул — резко, упрямо, как это умеют только подростки, которые хотят выглядеть взрослыми, но всё равно выдают себя одним движением плеча. Он развернулся, даже не взглянув назад, и вышел за дверь почти бесшумно, оставив за собой короткий шорох, не закончившуюся фразу, тёплую, почти невидимую волну тревоги.

Как только за ним закрылась дверь, слуги сразу ожили, будто кто-то дал им незримую команду: одна девчонка снова принялась выжимать тряпку, парень с ведром с шумом переставил в угол табурет, старший разложил по лавке сложенные покрывала, шумя по-домашнему, без всякого почтения к воспоминаниям. Тряпки зашуршали по полу, ведра зазвенели о стены, чей-то голос проскрипел в коридоре — и весь этот рабочий гул стал новой музыкой комнаты, где только что было так тихо, что слышно было, как дышит воздух.

Кира осталась стоять посреди покоев — одинокая, чужая в собственном доме, среди шороха тряпок и свежих запахов мыла и сырого дерева. Её тень тянулась по полу, смешивалась с пятнами от мокрых досок и исчезала у стены, где когда-то стоял её сундук. Она не двигалась, не пыталась остановить происходящее: просто смотрела, как мир вокруг рушится не бурей, не криком, а аккуратно — ровными, спокойными движениями чужих рук, шаг за шагом, тряпка за тряпкой, будто не рушится, а тщательно, до скрипа вымывается навсегда.

Глава 88. Первая вера — последний выбор

Очаг догорал, словно выдыхался после долгого, тяжёлого дня: поленья рассыпались на угли, и от них тянуло густым, сладковато-горелым запахом, в котором смешались дым, остатки прошлых трапез, топлёный жир и какой-то едва заметный аромат мёда. Пламя почти исчезло, оставив в очаге только красные глаза жара, которые медленно, тяжело пульсировали в темноте.

На столе — беспорядок после недавнего совета: перевёрнутый кубок с потёками по доске, липкие брызги мёда, хлебные крошки, кость с обглоданным мясом. Всё это напоминало не столько пир, сколько следы битвы — тихой, но тяжёлой. Воздух был