Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

мимо, задел её плечом ведром и так жалобно пискнул «простите», что Кира на миг почувствовала себя лишней — и почти уже собралась извиниться в ответ, но сдержалась, прикусив губу.

Она шагнула внутрь, и комната встретила её влажной, холодной тишиной. Всё здесь было в движении, но в этом движении не было места для неё, и всё равно она прошла вперёд, чувствуя, как каждая ступень даётся тяжелее предыдущей.

— Что вы делаете? — спросила она, хотя всё было видно.

Старая ключница, низкая, крепкая, с красными руками, вскинулась, будто её окликнул сам князь.

— Княгиня… мы… — она замялась. — Велено готовить покои. Чтобы были как надо.

— Как надо кому? — тихо спросила Кира.

Ключница сжала губы и отвернулась.

— Князю велено, — ответила она коротко.

— Понятно, — сказала Кира, чувствуя, как губы сами кривятся. — Очень понятно.

Слуги отводили глаза. Кто-то упал на колени, пытаясь подхватить рассыпавшиеся тряпки. Кто-то шепнул соседке:

— Быстрее, быстрее, сейчас придёт…

Кира услышала мальчишкин писк, но не ответила — не было в ней ни сил, ни желания вступать хоть в какой‑то разговор. Тело двигалось будто отдельно от воли: она шагнула дальше, медленно обошла комнату, поглаживая взглядом стены, пол, полки, словно искала глазами то единственное место, где ещё сохранился след её присутствия. В каждом углу, в каждой выбеленной доске, в каждом чистом пятне чувствовалось: здесь уже вычищено всё, что можно забрать у неё, — всё, что могло напоминать о прошлом.

Там, где ещё вчера на крюке висел её плащ, теперь зияло пустое место, будто чужая рука стёрла из жизни не только вещь, но и саму память о ней. Сундук у дальней стены исчез — только глухая, неровная тень осталась на полу, как выбитый зуб во рту старика, и в этой пустоте было что‑то особенно обидное, холодное.

Она дошла до окна и остановилась. Ладонь на миг легла на подоконник, холод дерева отозвался в теле знакомой дрожью. За мутным стеклом струился серый свет — даже день казался чужим, скользким, как вода на весенней дороге.

В этот момент сзади, в дверях, появилась тень. Она была длинная, почти неотличимая, размытая — но Кира сразу почувствовала её спиной, кожей, будто кто‑то чужой, но очень важный для всего её будущего, вошёл на этот выскобленный, очищенный до боли порог.

— Мать… — произнёс голос.

Кира осталась стоять у окна, не поворачиваясь, но сразу узнала этот голос — он был слишком знакомым, со всеми своими переломами и хрипотцой, в которых угадывались и злость, и упрямое желание казаться старше, и та неловкая нежность, которую Братислав прятал глубоко внутри.

В проёме стоял он — выросший, вытянувшийся за последние месяцы так, что теперь плечи почти касались косяка. Руки скрещены на груди, ноги расставлены уверенно, как у воина, но лицо, несмотря на всю суровость, ещё не до конца ушло от детских черт: в нём была та особая трогательность, что остаётся в мальчике до первого настоящего страха.

Широкие плечи выдавали в нём будущую силу, а быстрый, подвижный взгляд — осторожность, которой учатся те, кто с ранних лет привык замечать малейшие перемены в доме. Братислав провёл взглядом по комнате, задержался на пустых полках, на закопчённом подоконнике, на выбитой нише, где раньше стоял сундук. Губы чуть скривились, а бровь поднялась — то ли в недоумении, то ли в лёгкой, упрямой иронии.

В этот момент в комнате стало как-то теснее, воздух сгустился, и даже тусклый свет, что падал сквозь окно, показался неуютным — слишком холодным для чужой, новой жизни, которая вот-вот начнётся здесь, без неё.

— Ну… чистят, — сказал он и прошёл внутрь. — Логично же. Княгиня… ну… новая… приедет.

Кира закрыла глаза.

— Не называй её так, — сказала она тихо.

— Но… — он пожал плечами. — Её же так назовут, мать. Все. И… это хорошо.

Голос Братислава прозвучал твёрдо, без колебаний — в нём была молодая, упрямая гордость, желание показаться сильнее, чем есть, и в то же время какая-то острая защита — себя, дома, их прошлого.

Кира медленно обернулась. Движение вышло сдержанным, будто она опасалась слишком резкого взгляда или слова. Волосы сдвинулись на плечо, рука на миг задержалась на подоконнике, словно прощаясь.

Она встретила его взгляд — открытый, прямой, полный той молодой злости и удивительной серьёзности, что бывает только в переходный возраст. В этом взгляде читалась не только тревога за мать, но и первая попытка стать рядом с ней взрослым, опереться, удержать.

На мгновение между ними повисла невидимая пауза — тяжёлая, неуютная. Кира искала в его лице то детство, которое ещё недавно было так близко, а теперь ускользало прочь вместе с их прежней жизнью.

— Хорошо? — повторила она.

Братислав шагнул ближе и заговорил торопливо, будто защищался.

— Ну да! Это… это союз. Империя. Ты же сама говорила — политика решает всё. Порфирородная жена — это сила. Для нас. Для рода. Для… меня. Ну ты понимаешь.

— Понимаю, — сказала Кира. — Слишком хорошо.

Он нахмурился.

— Слушай, мать… — он понизил голос. — Ты не думай… я же… ты же остаёшься… ну… ты же мать княжича. Тебя никто…

— Никто? — она усмехнулась. — Никто не вытолкнет? Никто не забудет? Никто не спишет со счетов?

Братислав раздражённо вздохнул, будто она упрямилась.

— Да я не это имел в виду! Просто… ну… хватит так говорить, ладно? Тут же ясно: если Анна приедет — всё станет больше. Мы станем больше. Мне будут открыты дороги, которые…

— Дороги, которых у тебя не было со мной, — закончила она.

Он резко повернулся к ней.

— Я не говорил этого! Прекрати додумывать. Ты всегда… ты всегда…

— Всегда что? — спросила она.

Он заморгал, слова запутались.

— Ты всё… как будто вражду ищешь. А я… я просто говорю, что это выгодно. Князь взял самое лучшее, что мог. Это правильно. Он…

Братислав осёкся на полуслове, и в ту же секунду вся его показная взрослость будто съёжилась, стала неуверенной. Губы дрогнули, взгляд метнулся в сторону — на сундуки, на занавеску, на влажное пятно на полу. Плечи чуть опустились, в голосе прорезалась привычная детская хрипотца.

Кира долго смотрела на сына — не отрываясь, без всякой поспешности, будто пыталась увидеть в нём сразу и мальчика, которого держала на руках, и подростка, что стоял сейчас перед ней,