Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

жадно, но всегда с опаской, не слишком громко, чтобы не навлечь чужого внимания. В каждом таком смешке было и облегчение, и тревога, и почти суеверная попытка убедить себя — всё ещё под контролем, ничего страшного не случилось.

Кира вышла из тени у столба так же бесшумно, как стояла всё это время. Она шла медленно, не поднимая глаз, не торопясь, — по длинной медвежьей шкуре, что покрывала пол между лавками. Под ногами шкура мягко пружинила, ловила шаг, напоминала о зимах, о ночах у огня, о том, как часто приходилось выбирать молчание вместо крика. В горле у неё стоял вкус дыма, копоти и чего-то ещё — резкого, горького, как старое лекарство, которым поила раненых на войне. Этот вкус не проходил, а только сильнее отзывался в теле, чем ближе Кира была к двери.

За спиной, сквозь общий гул, снова прозвучал голос Владимира — низкий, усталый, с той внутренней силой, которой хватало на целый зал. Его слова уже не были приговором, но и не стали обещанием: они были частью того напряжённого равновесия, что установилось в горнице вместе с этим новым, странным вечером.

— Нет царевны — нет воинов, — повторил он уже как тост. — Запомните.

Дружина взревела в ответ на слова князя — глухо, мощно, будто стая волков воет в ночь. Кубки тяжело стукнулись о доски, мёд хлынул через край, разбрызгался по столешницам, по рукавам, по бородам, зазвенел весёлым золотом в пламени лучин. Кто‑то громко хлопнул по плечу соседа, кто‑то снова начал спорить, уже с улыбкой, будто ничего страшного не было и нет.

Кира вышла из горницы, и шум тотчас стал тише, приглушённее — как будто дверь, захлопнувшись за её спиной, превратилась из дерева в толстую стену камня, не пропуская ни голоса, ни смеха, ни угрозы. В коридоре стало прохладнее, пахло сыростью, влажной глиной, чуть отдалённым дымом, что тянулся из соседних помещений. Тишина здесь была другой: не мёртвой, не страшной, а просто чужой, похожей на дыхание большого дома ночью.

У стены в коридоре стоял подросток-слуга. На плечах его болталась слишком большая холщовая рубаха, волосы растрёпаны, пальцы сжаты в кулаки, чтобы не трястись. Глаза были широко раскрыты, в них отражался свет от открытой двери, и на мгновение видно было всё — и страх, и восторг, и растерянность, будто он только что услышал нечто, чего не должен был знать.

Когда Кира вышла, он вздрогнул — по-детски резко, почти не скрывая испуга. Глаза у него метнулись к ней, потом к полу, потом снова вверх, на её лицо. Он замер, стараясь выглядеть занятым, чуть опустил плечи, сделал вид, что просто ждёт поручения, будто бы не слушал, не видел, не понимал, что там, за дверью, творилась история.

Кира посмотрела на него с той внимательностью, в которой было и участие, и усталость: ещё один ребёнок, которому пришлось слишком рано узнать, как меняется жизнь, когда один голос за столом может изменить судьбу целого дома.

— Ты слышал? — спросила она вдруг.

Он дёрнулся сильнее.

— Я… я не подслушивал, княгиня… я просто… тут…

— Слышал или нет? — тихо повторила она.

— Слышал, — выдохнул он. — Про царевну.

— Ну вот, — сказала она. — Значит, через час будет знать весь терем. А к утру — весь Киев.

— Это… это хорошо? — глупо спросил он. — Что… что князь… ну…

Она посмотрела на него долго, так, что мальчик начал мяться ещё сильнее.

— Для кого-то — хорошо, — ответила она. — Для кого-то — нет. Ступай.

Подросток исчез почти бегом — спина его скользнула вдоль стены, шаги замерли за поворотом, будто он растворился в полумраке коридора. Осталась только пустота, сквозняк, лёгкий холод от каменных плит.

Кира пошла дальше, ступая осторожно, медленно, будто ноги вдруг перестали быть её, а стали чужими, деревянными, несгибающимися. Каждый шаг отзывался в суставах лёгкой, ноющей тяжестью. Стены коридора давили с двух сторон, и свет от редких лучин казался совсем блеклым, слабым, как отблеск чужой жизни на гладкой поверхности воды.

В голове у неё пронеслось сухое, почти равнодушное: «Брак с Анной перечёркивает меня». Мысль пришла легко, будто была где-то рядом всегда. Без упрёка, без жалоб, без тех долгих и бесполезных стенаний, что опустошают душу. Просто факт — как когда измеряешь температуру раненому или вслушиваешься в глухой, размеренный пульс: это есть, это случилось, и от этого уже никуда не деться.

В светлице было темно, стены тонули в полутени, только одна лучина у очага ещё держалась, тлела тонкой полоской огня, иногда потрескивая, бросая неверный блик на стены и пол. Запах был густой — древесный, с тёплой горчинкой, и в этом запахе было столько домашнего, что сердце на миг дрогнуло.

Братислав сидел на лавке у самой стены, сгорбившись, но не от холода — от сосредоточенности. В руках он держал деревянный ножичек и тонкую щепку: аккуратно, вдумчиво, почти по‑взрослому вырезал в ней что‑то своё, важное только для него. Крошки стружки сыпались на пол, свет падал на его волосы и на напряжённые пальцы.

Услышав шаги матери, он поднял голову — лицо в полумраке, глаза блестели, в них отражался и свет лучины, и тень, что пришла вместе с Кирой.

— Ты была там? — спросил он тихо.

— Была, — ответила она. — Слышала.

— Правда, что он… — Братислав сглотнул, — что он хочет взять греческую царевну?

Она подошла ближе, села напротив и посмотрела на сына.

— Правда, — сказала она. — И правда, что весь Киев завтра будет только об этом и говорить.

— А ты? — спросил он резко. — Ты что будешь говорить?

Она усмехнулась углом рта — коротко, безрадостно.

— Я буду молчать, — ответила она. — Как и положено вещи, которую собираются отодвинуть с почётного места.

— Ты не вещь, — выдохнул он, но голос был слабее, чем хотелось.

— Для тебя — нет, — пожала она плечами. — Для него… посмотрим.

Братислав сжал нож так, что побелели пальцы.

— Я ненавижу их порфиру, — выдохнул он. — И их… этих… греков. Они сюда приперлись, будто у нас тут пусто было до них.

— Не в порфире дело, — покачала головой Кира. — Дело в том, что он увидел, как через них можно переступить ещё одну ступень. Вверх. А всё, что под ногами,