Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

коротко, резко, нервно, словно пытались этим смехом оттолкнуть опасное слово, сбить наваждение. Но смех этот быстро захлебнулся, будто был чужим, неуместным: кто‑то резко осёкся, кто‑то прикрыл рот рукавом, а самые старые просто отвернулись к стене, пряча глаза.

В этот момент старший посол, до сих пор сидевший чуть согнувшись, осторожно, почти незаметно выпрямился. Его спина стала прямее, подбородок приподнялся, глаза вспыхнули холодным вниманием. Он смотрел на Владимира, но взгляд его скользнул по дружиннику, зацепил смолкшую толпу, будто примеряя, сколько ещё держится этот зал на силе князя, а сколько — на страхе перед тем, что только что не прозвучало.

Мантия на плечах посла зашуршала, пурпур стал ярче в свете лучин, и на мгновение казалось, что воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее, как перед бурей. Каждый жест, каждое движение византийца было выверено — здесь уже не было суеты, только холодное понимание: вот тот самый миг, когда новое слово может стать рубежом, за который никто не захочет возвращаться.

— Василевсы будут рады услышать такое решение.

Владимир бросил на него тяжёлый взгляд.

— Василевсы будут рады, когда я разберусь с их мятежником. А пока пусть радуются тому, что я согласился слушать.

Посол быстро склонил голову.

— Мы… мы благодарны. Империя… благодарна.

— Уверен, — сказал Владимир. — А теперь идите. Вы устали. Лицо у тебя, старик, как у человека, который неделю землю копал.

Посол медленно повернул голову, губы его дрогнули — попытался улыбнуться, как это делали в столичных дворцах, в дни торжеств и побед, но улыбка вышла кривой, натянутой. В ней не было ни дружелюбия, ни уверенности — только усталое старание не показать страха, не выдать раздражения. Глаза его оставались холодными, тёмными, будто за тонкой плёнкой воды, а мантия сморщилась у плеч, ещё больше выдавая напряжение.

Когда византийцы наконец поднялись и ушли — осторожно, не торопясь, скрываясь за дверью, шум в горнице снова поднялся с новой силой. Зал будто выдохнул разом: воины заговорили все сразу, кто‑то принялся пересказывать сказанное, передразнивать жесты, кто‑то шептался о том, что слышал и чего не слышал. Вдоль столов полетели слухи, вопросы, догадки, ругательства и даже смех — не весёлый, а нервный, срывающийся на крик, как у людей, которые слишком долго молчали.

Кто‑то кричал во всё горло, размахивая кружкой:

— Так это же великий союз!

Другие отвечали:

— Да какой там союз, он нас в греков превратит!

Третьи спрашивали:

— А что с нынешней княгиней? Он её куда?

Те трое, что только что громче всех спорили и смеялись, переглянулись — коротко, исподтишка, будто обменялись тайным, запретным вопросом, который не решались произнести вслух. В их взглядах мелькнуло и беспокойство, и какое‑то едкое любопытство, и странная зависть, которую никто не признал бы даже самому себе.

Кира вышла из‑за столба, не думая, не желая этого — просто ноги сами сделали шаг, когда воздух в горнице стал невыносимо густым, горячим, будто кто‑то наполнил зал дымом от влажной соломы. Шаги её были почти неслышны — и всё же они сразу изменили что‑то в настроении зала: голоса смолкли, головы обернулись, и даже свет от лучин будто стал мягче.

Владимир увидел её сразу. Он не двинулся с места, не встал, не сделал ни одного лишнего жеста. Только смотрел — долго, пристально, не мигая, будто хотел что‑то понять в её лице, в её движении. В этом взгляде было и упрямство, и усталость, и что‑то ещё, хрупкое, ломающееся внутри, без единого слова, без крика.

Она не подошла ближе, не поклонилась, не улыбнулась. Даже головы не склонила в знак почтения. Просто повернулась и пошла к выходу, ступая по старым половицам, которые привычно гудели под каждым шагом.

За её спиной раздался шёпот — сперва тихий, осторожный:

— Видишь? Знала же.

Другой тут же ответил, чуть громче, с нервной досадой:

— Да что она могла… гречанка — это ж… это же империя.

— А она кто теперь?

Кира услышала только первое слово — «кто». Всё остальное слилось в гул голосов, в тяжёлый воздух, в огонь лучины у стены. Её больше не касались ни споры, ни догадки, ни чьи‑то определения. Остался только шаг — вперёд, туда, где её уже никто не ждал и где ей самой предстояло решать, кем она будет завтра, когда весь этот пир, вся эта борьба, весь этот город останется за спиной.

Покои для Анны были ещё наполовину пусты, будто только что вытащили сердце из дома, а тело осталось дышать по инерции. Широкие дубовые сундуки стояли с открытыми крышками — в одном скомканные покрывала, в другом скрючились меха, по углам ещё валялись обрывки прежней жизни, не убранные до конца. На полках — чистое дерево, но там и сям пятна пыли, словно забытые сны, которых никто не хотел касаться.

Слуги, одетые в простые серые холсты, метались по покоям, будто их подгоняла невидимая плётка: двое тащили по полу ковёр, который никак не укладывался ровно, другие перетряхивали подушки — пух летел клочками, оседал в лучах света, добавляя комнате ненужной лёгкости. Один из старших вытирал лавку тряпкой так яростно, что казалось, он хочет не просто убрать грязь, а стереть всё, что было «до» — память о прежней хозяйке, запах, чужие прикосновения, разговоры.

Тряпки валялись у стен, как сброшенные старые шкуры, ещё тёплые, но уже забытые. В углу кто-то сгребал в охапку сложенные холсты, и в этот миг вся суета казалась театром, в котором никто не хотел быть зрителем.

Кира стояла в дверях, будто порог стал границей между её прошлым и тем, что теперь даже не начиналось — а уже было решено за неё. Слуги не поднимали глаз — даже те, кто всегда улыбался ей в ответ, когда она проходила по коридору. Теперь у всех головы были опущены, движения торопливы, голоса срывались на шёпот: в каждом вздохе слышалось неудобство и страх оказаться не вовремя, не там.

Она смотрела, как молоденькая девчонка — руки голые по локоть, щёки красные от стыда — выжимает тряпку, и вода капает на доски: с каждым тихим шлёпаньем у Киры внутри будто что-то лопалось, рассыпалось на крошки.

«Они готовят место. Для неё. Для той, что придёт», — сухо отметила Кира, не позволяя себе ни одной лишней мысли, ни капли жалости.

Просто факт, как температура, как пульс у больного, когда всё ясно и бесполезно спорить.

Слуга-мальчишка с торопливым лицом пронёсся