Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Греки согласились, — сказал он наконец.

Кира не дёрнулась. Только пальцы сжались сильнее.

— На Анну, — уточнил он, будто она могла перепутать.

— Я поняла, — сказала она.

Он повёл плечом, словно скидывал невидимую тяжесть.

— Это… — он оборвал себя, поискал слова. — Это всё меняет, Кира.

— Кому ты это говоришь? — она посмотрела на него в упор. — Мне? Которую с утра до ночи тыкают фактом, что всё меняется?

— Я тебя не «тыкаю».

— Слуги — да, — отрезала она. — Вся эта суета — да. Эти ковры, которые снимают и вешают, — да. А теперь ты пришёл объяснить мне, как мне радоваться?

— Не радоваться, — зло сказал Владимир. — Понять.

— Попробуй, — тихо сказала она. — Объясни.

— Слушай, — начал он грубо, как будто отдавал приказ дружине. — Императоры… они не просто так дали согласие. Они… — он замялся, и в голосе прозвучало то самое — хриплое, усталое. — Им плохо. Фока давит. Внутри у них гниёт всё. Им нужна наша рать, наши ладьи, наши руки. Они проглотили. Но…

Он поднял указующий палец.

— Но они не дадут мне порфирородную дочь, пока я язычник. Не дадут, Кира. Им нужен не просто воин. Им нужен христианский князь.

— Им нужен управляемый князь, — вставила она. — Свой.

— Не свой, — резко ответил он. — Договорной. Они думают, что своим сделают, — он криво усмехнулся, — но это их глупость. Я не их.

— Пока, — сухо сказала она.

Владимир щёлкнул пальцами по колену, раздражённо.

— Не отвлекай. Слушай. Если я приму их веру — не только моя голова станет тяжелее. Твой сын… — он запнулся, но исправился: — Наш сын станет законным и в их глазах. Не просто «какой-то княжич» с кучей братьев от разных лож. Он будет… — он поискал слово. — Тем, на кого будут смотреть. Кого признают. Ему откроются двери. Понимаешь?

— Я понимаю, — сказала она.

— Вот. Вот и…

— Я понимаю, — перебила она, — что ты хочешь сказать: «смирись, я женюсь на другой, зато наш сын станет удобным для Константинополя».

Он резко повернулся.

— Я не… это не так прям…

— А как? — она не повысила голоса. — Скажи мне, я послушаю.

Он сжал кулак.

— Не выворачивай. Я про Русь говорю, — бросил он. — Про то, что будет после меня. Ты думаешь, мне самому легко? Ты думаешь, я сплю спокойно? Я ночь назад видел, как твой любимый бог… — он запнулся, усмехнулся безрадостно. — Вернее, как капище требовало крови. И видел, как ты стояла, готовая уйти от меня, если я только шагну. Сейчас…

Он ткнул пальцем в сторону города, которого за стенами не было видно.

— Сейчас весь Киев уже шепчет про Анну. Про брак. Про крещение. Про будущее. Если я откажусь — я буду не только муж, который тебя предал. Я буду князь, который упустил…

— Свою игрушку, — перебила она.

— Свой шанс! — вспыхнул он.

В покоях стало ещё тише, будто сама тишина обвилась вокруг стен. Даже огонь в очаге словно приглушился, треск углей стал тонким, осторожным, будто и он чувствовал: настал опасный, глухой момент.

Он провёл ладонью по лицу, вытер пот и усталость, оставив на щеке полоску грязи, но не обратил на это внимания. Губы его чуть дрогнули, взгляд стал острым, тяжёлым. Владимир заговорил жёстко, с той сухой властностью, с какой он недавно обращался к совету:

— Я не могу жить, как простой мужик, Кира. Ты это давно поняла. У меня выбор всегда не между «хочу» и «не хочу», а между «сдохнем все сейчас» и «сдохнем потом, но позже и, может, не все». Анна — это позднее «потом». Это стены. Это законы. Это то, чем можно закрыться.

— Закрыться от чего? — спросила она. — От крови на руках?

— От врагов. От половцев. От Византии же самой. От твоих… — он махнул рукой. — Христиан, которых ты любишь слушать по ночам в Подоле.

Она вскинула голову.

— Тебе донесли.

— Естественно, — он даже не смутился. — Я что, слепой? Я знаю, куда ты ходишь. Знаю, с кем говоришь. Если бы хотел, уже давно приказал бы…

— Почему не приказал? — спросила она.

Он замолчал на секунду.

— Потому что там, — буркнул он, глядя в огонь, — ты хотя бы не планируешь, как меня зарезать во сне.

— Разочарую, — тихо сказала она. — Планирую везде.

Владимир фыркнул, но уголок рта дёрнулся — то ли от попытки усмешки, то ли от боли.

— Слышишь, — продолжил он, — я не про молитвы сейчас. Крещение — это не про сказки. Это про власть. Про то, что будут писать про меня в их книгах. Не как про дикого варвара, а как про князя, равного им.

— Смешно, — сказала она.

— Что смешного? — резко.

— Ты хочешь, чтобы чужие мужики в пурпуре разрешили тебе считать себя не дикарём, — спокойно произнесла она. — И для этого готов отдать им не голову, нет… женщин. Меня. Своё прошлое. Свои выводы. Всё.

— Я и так уже отдал почти всё! — вспыхнул он. — Ты видела, что было на холме. Я остановил. Я…

Он осёкся, дыхание сбилось.

— Ты хочешь, чтобы я ещё и сейчас упёрся? И сказал: «Нет, не надо порфирородной жены, я лучше буду до конца жизни…» — он отмахнулся, не найдя слова. — Да меня свои же разорвут. Дружина скажет, что я слаб. Жрецы…

Он коротко усмехнулся.

— Жрецы уже ненавидят меня. Но пока молчат, потому что видят силу. Если силы не станет — тогда всё.

— То есть чтобы сохранить силу, — медленно сказала Кира, — ты решил примерить чужую веру.

— Чтобы сохранить Русь, — жёстко поправил он. — И сына. И тебя, если хочешь знать.

— Вот сейчас интересно. Давай. Как ты меня собираешься сохранять?

— Есть… у них… — он говорил с усилием, будто жуёт камни, — порядок. У христиан. У их князей. У царей. У них… одна жена.

Владимир поднял на неё взгляд.

— Официально. По их закону.