Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

холму, где стояло капище. Там, за городом, дым тянулся к небу ещё с самого утра, а сейчас осталась только тонкая память о нём в вечерней серости. Привычка высматривать — упрямая, как боль: вроде и нет больше ничего, а всё равно ждёшь, что снова увидишь зловещую полоску над крышами.

У стены девка тянула веретено — раз, другой: ровный шорох шерсти, ритмичный стук по прялке. Кормилица, спрятавшись за занавеской, пела тихо, качая Братислава, — песенка была старая, как сама печь, но от этих напевов становилось только теснее в груди. На лавке у очага лежала раскрытая корзина: белые клубки смотрели в потолок, пусто, беззвучно, как чужие глаза.

Кира сидела, не двигаясь, вся внимание будто ушло в даль. В этот момент дверь раскрылась — без стука, резко, только петли коротко скрипнули. Веретено тут же застыло в руке девки, та подскочила, перехватила шерсть, чуть не выронив её на пол. Глаза испуганно метнулись к двери — ожидание и страх смешались в одном движении.

Кормилица за занавеской умолкла на полуслове, Братислав захныкал во сне, и по комнате прокатилась тихая, тяжёлая пауза. Вошедший шагнул вперёд, и свет от лучины дрогнул, вытянувшись к двери, словно и он тянулся узнать, кто пришёл — с вестью или с бедой.

— Князь… — прошептала она и припала к полу.

Кира подняла голову, словно проснулась от долгой задумчивости. В дверях стоял Владимир — вошёл он не спеша, неслышно для человека его роста, и даже походка у него была какая-то осторожная, по‑ношенному тяжёлая, будто в каждом шаге чувствовался вес прошедших дней. Лицо его, однако, не было ни тёмным, ни грозным, как бывало после ночных советов или дурных вестей. Наоборот — во взгляде мелькала собранность, какая-то новая мягкость, утомлённая, но чистая, как первый утренний снег, который ещё не успел растерять свою невинность.

Он, не останавливаясь, скинул с плеч плащ — тяжёлый, измятый, с сырой каймой, — и бросил его на ближайшую лавку, не заботясь о том, как он ляжет, расправится ли складка, или потянет за собой кусок ковра. В движении не было ни раздражения, ни суеты — только усталость и полная, безоговорочная привычка к дому, к этой светлице, к людям в ней.

Вошёл он глубже, и девка у стены мгновенно опустила глаза, спрятала руки за спину. Кормилица за занавеской шепнула что-то убаюкивающее, покачивая Братислава сильнее. Кира смотрела на мужа с удивлением, почти с тревогой — он был в этот вечер не тот, к какому привыкла: в нём не читалась злоба, не плескалась обида, не звенела усталость командовать.

Всё вокруг — пряжа на лавке, молочный дух, усталый шелест шерсти, — замерло в этой тишине, в короткой паузе между прошлым и тем, что он собирался сказать.

— Вон, — коротко кинул он в сторону девушек. — Все.

Потом, чуть смягчив голос:

— И ты, Дуня, тоже. Пусть только кормилица останется, если надо.

— Так княжич спит… — осторожно пискнула кормилица из-за занавески.

— Тем более не мешай, — буркнул он.

Светлица опустела почти мгновенно, словно весь воздух в ней вдруг поменял направление: девка, неловко сгребая клубки, быстро выскользнула за дверь, юбка её шуршала по полу — этот звук потянул за собой и кормилку, та кивнула Кире и тихо прошептала «помолимся» на прощание, будто извиняясь за своё присутствие. За занавеской стих детский шёпот, дверь затворилась едва слышно.

Осталась только тишина, густая, как мед в чаше: слышно было, как треснул уголь в очаге, как потянуло лёгким дымком к потолку, как по полу растекался свет от лучины. Всё пространство вдруг стало больше, темнее, тише — светлица словно ушла под воду, где каждый звук становится вдвое тяжелее.

Кира не встала. Она сидела у окна, руки сжаты в замке, пальцы чуть побелели, взгляд всё ещё скользил по стеклу, где отражался её собственный силуэт. Она не смотрела на Владимира, не двинулась, будто и не заметила, как изменился воздух, как он вошёл, как все ушли. Внутри неё всё было недвижимо — только сердце билось слишком быстро, слишком громко для такой тишины.

— Снова без стука, — сказала она, глядя на него.

— Это мой терем, — ответил Владимир. Но прозвучало без привычной грубости, скорее как констатация.

Владимир прошёл через всю светлицу, шаг его был тяжёлым, но в этот раз не звучал ни угрозой, ни усталостью — только осторожным вниманием. Он опустился на лавку напротив, присел низко, так что его плечи и голова оказались почти на одном уровне с линией огня в очаге. Руки сложил, сцепив пальцы, локтями уткнулся в колени.

Он не смотрел на Киру, не искал её взгляда — вместо этого уставился в огонь, где угли тлели, разгораясь то ярче, то тусклее, вспыхивая рыжим, обнажая в золе короткие языки пламени. Лицо его в эти секунды было скрыто тенями, лоб пересекала тёмная складка, но ни одно движение не выдавало ни раздражения, ни суеты.

Он молчал. Молчал так долго, что даже привычные звуки в светлице — скрип доски, далёкий плеск в ведре за стеной, — стали казаться слишком громкими. Казалось, вся комната держится на этой паузе: огонь потрескивал, отражаясь красными бликами в глазах Владимира, а между ними повисло молчание, в котором и скрывалось всё главное.

— Холодно? — спросил вдруг. — К окну села.

— Тут светлее, — сказала она. — И стены не двигаются.

Он смял губы, но спорить не стал.

— Я… — он замялся, потом фыркнул. — Ладно. Я не умею красиво начинать.

— Не начинай, — отрезала она. — Говори, зачем пришёл.

— К тебе, — пожал он плечами. — Разве этого мало?

Она посмотрела на него так, что Владимир отвёл взгляд.

— Хорошо, — вздохнул он. — Отвечу по-честному.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирал усталость.

— Пришёл говорить. Про то, что дальше. Про Анну. Про всё это.

— Уже «Анна», — тихо сказала Кира. — Быстро.

— Не начинай язвить, — поморщился он. — Язык у тебя острый, да. Но сейчас не время.

— Когда? — спросила она. — После свадьбы?

— Кира, — он раздражённо дёрнул плечом. — Послушай, а? Хватит меня с порога бить.

— Ты с порога пришёл не один, — заметила она. — Ты пришёл с Константинополем за спиной.

— Слушай, — сказал Владимир мягче. — Там, в Константинополе, сидят два старых лиса. Они