Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

и даже стража у дверей затаила дыхание. Владимир сидел несколько секунд, будто пытаясь утонуть в этой тишине, а потом, с трудом — движение было тяжёлым, как будто он поднимал не своё измученное тело, а глыбу камня — поднялся с кресла.

— Ещё раз, — глухо приказал он. — Пойдёте ещё раз.

Старший тихо вздохнул, на выдохе прозвучала обречённость, будто знал наперёд, что этот приказ не изменить:

— Княже… Мы трижды ходили той дорогой — туда и обратно. Людей почти не осталось, все обессилели…

Владимир глядел на него, не мигая, взгляд сделался стальным, в нём не было ни капли сострадания — только тяжёлое упрямство, от которого по спине пробегал холодок:

— Мне всё равно, — его голос был ровен, безжизненен, словно неотвратимый приговор. — Идите. Ищите. Я сказал — искать. Пока не найдёте.

Хромающий шагнул вперёд, шатаясь, его лицо было серым от усталости, но в глазах плясала мольба:

— Княже… Там следов нет потому, что её там…

— Замолчи, — перебил Владимир, даже не повысив голоса.

Тронный зал стал ещё тише, глухая, давящая тишина сжала всех, кто был рядом. Хромающий замер, сглотнул, будто во рту у него вдруг стало сухо, и опустил глаза, не осмеливаясь больше ни на слово.

— Прости, княже. Но если бы она там была, хоть что-нибудь бы осталось: клочок ткани, отпечаток, волосина… Звери бы нашли, птицы расклевали бы… Но там — пустота. Словно…

Владимир с силой ударил по подлокотнику — сухой треск дерева разлетелся эхом, будто в зале прогремел выстрел.

— Не говори «словно»! — выкрикнул он, не сдержавшись.

Вся пятёрка вздрогнула, будто над ними хлестнула метель. Несколько секунд он просто тяжело дышал, стиснув зубы, лицо исчезло в глубокой тени — из-под лба глаза горели лихорадочно.

Он выдохнул медленно, сквозь стиснутые зубы, и опустился обратно в кресло, будто провалился в него, стал вдруг меньше, ссутулился, опустил взгляд куда-то на пол.

— У неё должен быть след… — глухо проговорил он, будто сам себе. — Не могла она исчезнуть в воздухе. Люди не исчезают просто так.

Гонцы, переминавшиеся с ноги на ногу, переглянулись, по залу прошёл едва заметный шорох: ни один не решался произнести ни слова, все будто сжались от этой невозможности, висевшей в воздухе.

Тогда хромающий, не поднимая глаз, всё-таки осмелился заговорить:

— Княже, люди — не исчезают… Но то, что мы видели у купели… это ведь…

— Хватит, — резко оборвал Владимир, и сразу закрыл лицо ладонью, будто отгородился от всех и от себя самого. — Я сказал: искать. До весны. До таяния снега. До лета… Пока не найдёте.

Слова оборвались, повисли в холодном воздухе, как незаконченная молитва.

Старший осторожно шагнул ближе, в его движениях сквозила тревога, будто приближался к бездне:

— Княже… Люди умирают, но так не исчезают. Это не человек сделал.

Владимир повернул к нему голову, глаза блеснули тускло.

— И что ты предлагаешь? — глухо спросил он. — Сказать всем, что она умерла? Во что мне тогда верить? Что её унесло озеро? Звери? Ты видел её платье? Оно валялось прямо у меня под рукой! Какой зверь мог снять платье и не тронуть тело?

Ответа не было. Все молчали, кто-то неловко переступил с ноги на ногу, кто-то просто смотрел в пол, будто там, под истёртыми камнями, мог найти ответ.

Владимир вскочил, резким движением, и даже кресло качнулось под ним.

— Значит, искать! Кто найдёт хотя бы след — получит село! Кто привезёт весть — золото! Кто приведёт её живой…

Он запнулся, не в силах закончить, дыхание перехватило. Повисла новая, тяжёлая пауза.

Старший посмотрел на него снизу вверх, голос его дрогнул:

— Княже, а если найдут… не живую?

У Владимира дёрнулся глаз, рука сжалась в кулак, суставы побелели, будто сейчас проломит дерево:

— Не найдут, — сдавленно выдохнул он.

Молодой варяг нервно теребил ремень на плаще, голова опущена, в глазах тревога.

— Княже… По лесам люди шепчутся… Говорят, будто её унесли те, что по ночам ходят. В Корсуни видели дым, и…

— Бред, — взорвался Владимир, и голос его был вдруг страшен, хрипл и силён. — Я не слушаю бабских сказок! Я жду вестей. Всё. Уходите.

Гонцы, низко поклонившись, поспешно удалились — с ними уходил из зала запах мокрой шерсти, сырости и холода, словно сквозняк протянулся за их спинами. Дверь захлопнулась глухо, и тишина вновь опустилась на тронный зал.

Владимир остался один. Некоторое время он просто стоял, чувствуя, как затекают ноги, как по спине стекает пот. Потом медленно, будто во сне, шагнул к столу, ухватился за край — пальцы с трудом слушались. Голова опустилась, плечи сжались, и в грудной клетке разлилась пустота.

«Она ушла от меня. Нет, её забрали. Или…».

Мысли, как комья грязи, налипали в голове. Он резко отпрянул от стола, словно только что обжёгся ими.

Слуга, всё это время стоявший в тени у стены, осторожно сделал шаг вперёд, не смея поднять глаз:

— Княже, может, еду принести? Или бы… отдохнуть?

Голос его был почти неслышен, как шелест сорвавшегося листа. Владимир даже не посмотрел на него, только коротко бросил, хрипловато:

— Вон отсюда.

Слуга растворился в темноте, будто его и не было вовсе, только дверь скрипнула на мгновение — и тишина вернулась, стала вязкой, тяжёлой, словно глухой покров.

Владимир опустился обратно на трон — не сел, а именно обрушился в него всем своим измотанным телом. Плечи ссутулились, спина согнулась, лицо стало совсем пустым, гладким, будто лишилось всяких черт, кроме тяжёлой тени, упавшей от светильников.

Глаза его потемнели, провалились внутрь, как две чёрные ямы без дна, ничего не отражающие. Он уставился перед собой, не мигая, не замечая, как по его скулам ползут и дрожат чёрные полосы от колеблющегося света. Веки не опускались, лицо не вздрагивало — он застыл, как статуя, слепая и забытая.

Так прошёл час. Потом ещё один. Потом — ночь, длинная, вязкая, переломанная паузами, когда где-то вдалеке кто-то кашлял или стонал, а он всё не двигался, не дышал почти.

Иногда дверь скрипела едва слышно — в щёлку заглядывал кто-то из слуг или гонцов, и тогда Владимир поднимал голову резко, словно в него ударял ток надежды, словно вот-вот войдёт кто-то с вестью. Но каждый раз лицо его оседало, взгляд снова стекал куда-то на пол, и ожидание становилось всё тяжелее.

Он сидел так, не замечая,