Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Потом, в какой-то миг, когда от надежды не осталось ничего, кроме тупой боли, он склонил голову и едва слышно прошептал в темноту:

— Она вернётся. Должна вернуться. Всё остальное — неправда, — прошептал Владимир, почти не двигая губами, глядя куда-то в чёрную глубину между светильниками, туда, где за гранью огня плясали тени.

Зал был полон тишины, в которой слышалось его дыхание, глухое, ломкое. Никто не посмел бы сейчас приблизиться — даже мышь не пискнула бы в этой давящей пустоте. Он снова замолчал, словно не осталось ни слов, ни слёз, ни даже привычных мыслей. Только ожидание.

Время тянулось, как длинная, мучительная зима за киевскими стенами. Пустой зал медленно застывал, покрываясь тенями и холодом, а за окнами лежала такая же пустая, чужая зима — леса стояли белыми стенами, мёртвые и глухие, в них исчезали поисковые отряды. Они уходили с факелами, в промёрзших плащах, и возвращались не с вестями, а с ранами и снегом, что прилипал к сапогам. Каждый раз приносили только усталость, только отчаяние, только новые истории про то, чего никто не видел.

А он всё сидел на троне — не князь, не властелин, а человек, у которого с каждым днём отнимали надежду. Ждал, и не верил ничьим словам, не принимал ни одной догадки, ни одного объяснения. Все рассказы о смерти, исчезновении, волках и снегах были для него пусты, как выцветшие лоскуты.

Потому что было только одно слово, к которому он готов был прислушаться — слово, что нашлась.

Но это слово не приходило. Ни ночью, ни на рассвете, ни в бесконечной серой тишине.

И пустота, что сидела с ним в зале, незаметно становилась его лицом — новой печатью, медленно, неумолимо.

Покои Киры погружались во мрак, в глухую тишину, где даже пыль, казалось, оседала медленнее обычного. Светильники давно не зажигали — с того самого дня, когда она исчезла, и никто не решался нарушить эту тьму. Воздух стоял неподвижный, пропитанный густым ароматом сухих трав: полынь, зверобой, мята и какая-то горькая, едва слышная нота настоев, которые Кира сама запирала в маленьких стеклянных бутылках. На полках теснились горшочки, в которых высохли снадобья, а на стенах, в тёмных нишах, блекли разноцветные платки и ленточки. Всё здесь будто дышало её присутствием — так остро, что в груди становилось тесно, а шаг давался с трудом, словно воздух сгущался в стену перед каждым движением.

Владимир вошёл, не задерживаясь на пороге, не позвав, не ожидая ответа. Его шаги глухо прозвучали по полу, и он закрыл за собой дверь, не оборачиваясь. Сквозняк тихо толкнул створку, и она захлопнулась, будто сама, без чужой руки.

Он остановился в центре комнаты, неуверенно, неуклюже, будто не знал, куда себя деть. Глаза медленно скользили по знакомым мелочам: чашка, в которой остался след на дне, свёрнутый в уголке платок, платье, брошенное небрежно на спинку кресла, комок ниток на полу. Всё это было знакомо до боли — до щемящего воспоминания, как раньше она смеялась здесь, крутилась перед зеркалом, читала свои травяные сборники вполголоса. А теперь всё стало чужим, окаменевшим.

— Ну вот, — выдохнул он наконец, и голос его потонул в темноте. — Я пришёл… Не знаю, зачем.

Пауза вытянулась, давила тишиной, и казалось, что сейчас кто-то ответит из тени, шевельнёт подолом, зашуршит в углу. Но никто не двигался, только от стены отразился его собственный, потерянный голос.

Он медленно прошёл к лавке у очага — той самой, где она, подогнув ноги, любила сидеть долгими вечерами, грея ладони о кружку. Ткань на лавке чуть продавилась, в ней, казалось, ещё жила тёплая, домашняя складка её спины. Владимир опустил ладонь, провёл по ткани, ощутил холод, будто тень прошла по руке.

— Тёплая была… всегда тёплая, — прошептал он, почти не слышно. — Сейчас холодная… Почему холодная? Ведь только что здесь сидела. Вчера… Только вчера…

Он сел, тяжело, сдавленно, будто лавка могла не выдержать этой тяжести. Она жалобно скрипнула, отзываясь на незнакомую тяжесть, словно возмущалась: не тот сел, не та опора, пусто рядом.

Рядом на полу лежала её прялка — тонкая, кривая, трещина пробежала по боку. Он поднял её, осторожно положил на колени, посмотрел на гладкое древко, по которому когда-то бегали её пальцы. Рукоять ещё хранила тёплый налёт её ладоней, в щели пряталась тёмная шерстинка, и этот простой, домашний предмет вдруг стал для него тяжелее меча.

Владимир обхватил прялку обеими руками, уставился в её узоры, будто ждал, что они начнут говорить с ним — объяснять, куда она ушла и почему не вернулась.

— Ты опять её уронила, — усмехнулся Владимир, сухо, с едва уловимой болью, от которой сжимались скулы. — Я тогда сказал: «Починить бы её надо». А ты махнула рукой. Сказала: «Времени нет».

Он долго вёл пальцем по трещине, задерживаясь, будто боялся отпустить. Под ногтями застряла заноза, но он не заметил, только смотрел на тонкую линию, в которой таилась её небрежность, её живое движение, застывшее теперь навсегда.

— Почему ты всегда куда-то спешила… — пробормотал он себе под нос, не ожидая ответа, — будто всё время хотела убежать.

В комнате висела вязкая, неподвижная тишина, густая, как настойка, которую она оставила в стеклянной банке на полке. Казалось, она затягивает горло, мешает дышать.

Он медленно поднялся, пошёл к двери, за которой пряталась маленькая светёлка — её уединённый угол, сокровенное пространство, куда редко заглядывали чужие. Там, за деревянной перегородкой, висела её одежда: полотняные рубахи, аккуратно сложенные воротнички, вышитые нитками незатейливые цветы, пояс, сотканный её руками, с неровными, но крепкими узелками.

Владимир коснулся вышивки, провёл пальцами по плотным стежкам. Кожа подушечек вдруг заныла — так живо вспомнилось, как она сидела, сердито шепча под нос, ругая его, но руки продолжали работать быстро, упрямо.

— Это ты шила, когда ругалась на меня… — тихо сказал он, в уголках губ дрогнула улыбка, но тут же погасла, оставив только усталость. — Помнишь? Я тогда сказал, что не поеду в Новгород. А ты — «Да и не надо, я сама справлюсь».

Он вдруг затих, и тёплая, зыбкая улыбка исчезла, будто кто-то смахнул её с лица ладонью.

— Всегда сама… Всегда…

Он снял одну из рубах с крюка, поднёс к лицу, вдохнул аромат — здесь, среди чужой и родной одежды, пахло ею особенно ясно: травы, свежесть мыла,