"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Мне её показали в первую же минуту.

Показала Зойка, с той гордостью, которую невозможно изобразить и которую я в жизни видел раза три.

— Вот. Своя.

— Хорошая комната.

— Ты посмотри, Петь, окно какое. — Зойка держалась за косяк. — Тут утром солнце.

Танька в этот момент сидела на кровати с книжкой и делала вид, что ей всё равно.

Ей было пятнадцать лет.

Про эту квартиру мне надо сказать одну вещь, чтоб потом к ней не возвращаться.

Она могла быть моей.

Весной восемьдесят четвёртого правление распределяло эти две квартиры, и меня в списке ставили первым — молодой бригадир, кандидат в партию, живёт с матерью в пятистенке шестьдесят второго года постройки.

Я отказался в апреле.

Отказался я по трём причинам, и все три я тогда честно проговорил на правлении: что живу с матерью и мне ничего не нужно; что у Гнидиных шестой год очереди и трое детей; и что бригадиру брать квартиру первым — плохо.

Все три причины были правдой.

Была и четвёртая, которую я на правлении не назвал и которую понял только тридцать первого декабря, стоя в Танькиной комнате.

Я отказался, потому что мне не для кого.

Квартира на две комнаты нужна семье. Одинокому мужику двадцати четырёх лет она нужна ровно затем, чтобы ходить по ней вечером и слушать, как работает котёл.

Я это в апреле сформулировал как благородство.

А это было не благородство, а простая арифметика, и Гнидины на этой моей арифметике получили дом, и Танька получила комнату с утренним солнцем, и это, в общем, единственный правильный результат.

Но сформулировано было нечестно.

Гнидин был трезвый.

Он был трезвый и накрывал на стол, и он мне налил и себе налил, и мы выпили по одной, и он больше не наливал.

Тридцать первое декабря.

До февраля оставалось тридцать два дня.

Я про это думал, сидя у них на кухне, — про то, что через месяц этот человек уйдёт в своё, как уходил десять лет подряд, и что Зойка это знает, и Танька знает, и он сам знает.

И что никто из них про это не говорит.

Они в тот вечер были счастливые. Первый Новый год в новом доме, паровое отопление, санузел, у Таньки комната, и Зойка испекла торт «Полёт» по рецепту из «Работницы».

Торт был плохой.

Он был плохой, потому что «Полёт» без миксера не выходит, а миксера в Заречном нет ни одного, — и мы его съели, и хвалили, и хвалили искренне, потому что дело было не в торте.

Ушёл я в восьмом часу.

Дома был стол на троих.

Я это увидел с порога: на столе стояло три прибора, и мать в это время резала селёдку, и на плите стояла кастрюля, и в доме пахло так, как пахнет тридцать первого декабря.

Мещеряков сидел у окна.

Он сидел там в рубашке, при галстуке, и галстук был тёмно-синий, и я его на Иване Артемьевиче за две с половиной года не видел ни разу, включая седьмое ноября.

Он встал, когда я вошёл.

— Здравствуй, Пётр.

— Здравствуйте.

Мы поздоровались за руку, и я пошёл мыть руки, и в сенях постоял секунд десять.

Стоял я не потому, что мне было плохо.

Стоял я потому, что мне надо было решить, как себя вести за этим столом, — и это была первая ситуация за две с половиной года, для которой у меня не было заготовки.

Ничего я не решил.

Пошёл и сел.

Просидели мы втроём часа три.

Ели селёдку под шубой, холодец, картошку, солёные грузди, торт хвороста; выпили бутылку на троих, из которой мать выпила две рюмки, а Мещеряков три.

Смотрели телевизор.

Показывали «Голубой огонёк», и мать смотрела его внимательно, а Иван Артемьевич — вполглаза, потому что ему было интереснее разговаривать.

Разговаривал он со мной.

Разговаривал он про токарное дело, про то, как в тридцать девятом ставили ДИП-двести, про то, что теперешний резец против довоенного никуда не годится, и про то, что у него в мастерской есть немецкий штангенциркуль сорок пятого года.

Я слушал с интересом.

Слушал я с настоящим интересом, потому что человек знал своё дело шестьдесят лет и рассказывал про него первый раз при мне.

В двенадцать выпили.

Мать подняла рюмку: «Ну, с Новым годом», — и мы чокнулись, и по радио били куранты, потому что телевизор в этот момент показывал что-то другое.

Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год.

Я поставил рюмку и минуту сидел молча.

Я знал, что это за год.

Я знал про март, про то, что будет в апреле и что будет в мае, и я знал, что начиная с этого года страна, в которой я сижу за столом с матерью и её токарем, пойдёт другим ходом.

Никому я про это, разумеется, не обмолвился.

Мать спросила, чего я задумался, и я ответил, что просто.

В час ночи я ушёл в клуб.

Ушёл я не потому, что мне надо было в клуб, а потому, что оставаться было неправильно: Мещеряков собирался домой, и я это видел, и я решил уйти первым, чтобы он посидел ещё.

Он посидел.