"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ты так к князю входишь? — отрывисто, почти шёпотом бросил Владимир, не сдвинувшись с места.

— К какому князю? — шагнул вперёд Братислав, глухо, давя злость. — К тому, кто до этого мать довёл?

Владимир моргнул, медленно, как будто ресницы слиплись от долгой неподвижности.

— Выйди, — тихо, почти не разжимая губ, произнёс Владимир, глаза его были тусклы, как железо после ночного дождя. — Потом поговорим.

— Нет, — коротко бросил Братислав. — Сейчас.

Он захлопнул дверь резко, без оглядки, и слуга в коридоре, молодой, с испуганными глазами, только дёрнулся вбок, не решаясь вмешаться, — да и не было здесь места для чужого вмешательства, всё наполнилось тяжёлым воздухом, где каждому приходилось бороться только со своими демонами.

— Ты… — голос сына предательски дрогнул, он глотнул так громко, что в тишине отчётливо прозвучал этот жест отчаянья, — ты думаешь, я ребёнок? Думаешь, я ничего не помню?

Владимир медленно, с едва заметным презрением, распрямил плечи, оторвался от стены. В лице его проступила стальная холодность, натянутость струны, которая может лопнуть в любой миг.

— Я думаю, ты забыл, с кем разговариваешь, — сказал он, понизив голос до зловещего шёпота. — Не смей на меня кричать.

— А ты помнишь, как на неё голос повышал? — Братислав шагнул вперёд, и тень от его фигуры легла поперёк ковра, удлинилась, как сама обида. — Помнишь?

На миг Владимир перевёл взгляд — не на сына, а туда, где под полотном лежало то, что было матерью, и тёмная прядь касалась щеки. Вернул глаза на Братислава.

— Не здесь, — процедил он, глядя мимо.

— А где? — в голосе сына прорезалась острая, почти ломающаяся нота. — В тронном зале? На совете? Когда ты опять будешь строить вид, будто всё как надо?

— Я не…

— Помнишь, как нос ей сломал? — перебил сын, будто вбивая клин между каждым словом.

Слова осели в тишине, словно пепел, и комната вдруг стала ещё тесней, как будто стены придвинулись вплотную.

Владимир вздрогнул, ноздри расширились, будто учуял что-то острое и горькое.

— Хватит, — с трудом выдохнул он, и голос его срезал воздух.

— Она тогда в Новгороде ходила, платком лицо закрывала, — продолжал Братислав, не слыша и не замечая отца, — говорила всем, что упала. А я видел. Маленький был, но видел. Ты прижал её к стене, помнишь? Красный, как уголь, пьяный, ревел на весь дом, что она тебя опозорила.

— Я сказал, хватит, — голос Владимира стал жестким, как клинок.

— А как ты этих баб сюда таскал? — хрипло усмехнулся Братислав, в усмешке его дрожала боль, не злоба. — Помнишь? Я сплю, а вы за стеной… Она на лавке плачет, а ты с другой хохочешь.

Владимир шагнул вперёд, лицо его стало резким, как затяжная метель.

— Замолчи, — глухо выдохнул Владимир, но голос его был не приказом, а просьбой, потерявший всю силу, какую только мог иметь мужчина, привыкший командовать.

— Ты её бил, — упрямо повторил Братислав, каждое слово будто обдирало горло изнутри, но он не мог остановиться. — Не раз. Не только нос. Ты ломал её каждый день: словами, руками, этим своим «так надо», как будто тебе одному можно знать, как надо.

— Я никогда… — начал Владимир, будто спотыкаясь о собственные мысли, но тут же захлебнулся словами, лицо вспыхнуло, кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Это было много лет назад.

— А ей от этого легче? — не разжимая губ, спросил Братислав и резко кивнул в сторону лавки, где под полотном вырисовывались очертания матери. — Сейчас ей легче, что «много лет назад»?

Владимир задержал дыхание, на миг закрыл глаза, будто хотел спрятаться внутри собственной темноты, уйти вглубь себя, где не было ни этих слов, ни взгляда сына, ни тесной комнаты с застоявшимся воздухом. Внутри взлетела мысль: «Не слушай. Выгони его. Ты князь. Здесь твой дом». Но голос был чужой, как отголосок давно умершего бога.

Он открыл глаза, будто проснулся.

— Я её сюда привёз, — хрипло выдохнул Владимир.

— Поздно, — тихо отозвался Братислав, будто за этим словом стояла целая жизнь. — Надо было раньше.

Владимир резко вскинул голову, в лице его мелькнула вдруг что-то острое, ломкое, как стёклышко.

— Думаешь, я не знаю, что поздно? Думаешь, мне напомнить надо? — он говорил с надрывом, и голос сорвался.

— Да, — твёрдо, глухо ответил Братислав. — Надо. Потому что ты всё забываешь, когда тебе удобно. Сегодня святой, крест Христов, милостыню раздаём. Вчера Перуну кровь. Позавчера — мать за волосы по полу тащишь.

— Хватит, сказал! — вдруг проревел Владимир, и голос был таким, что в углу свеча вздрогнула, затрепетала, будто ей тоже стало страшно.

Он резко шагнул к сыну, заслоняя собою почти весь свет, тяжёлое дыхание било жаром в лицо — пахло мёдом, дымом и чем-то ещё, чужим.

— Ты не знаешь, как было. Не видел, что мне приходилось… — голос был оборванный, неуверенный, словно за ним открывалась пропасть.

— Я всё видел, — твёрдо перебил сын, не делая ни шага назад, — видел, как ты на неё рычал. Видел, как она по ночам у Богдаши сидела, когда тот сгорал в жару, а ты в это время шёл к Рогнеде, и не было тебе дела. Я видел, как ты в Корсуни Анну держал за руку, а мать стояла и смотрела.

У Братислава дрогнули губы, но глаза оставались тёмными, как вода в омуте перед дождём.

— Я видел, как она шагнула в этот проклятый снег, — сказал Братислав, и голос его вдруг стал тише, но оттого лишь страшнее, — когда ты её из терема выгнал.

— Я не выгонял, — рявкнул Владимир и резко подался вперёд, почти вцепившись сыну в плечо. — Я…

— А что? — Братислав дёрнулся, стряхивая руку, словно она обжигала. — «Сама ушла»? Да? Так ведь проще всего сказать.

Они стояли вплотную, почти касаясь лбами. Между ними висел тяжёлый, перегретый воздух, смешанный с горечью травяного настоя и холодным, мёртвым запахом от лавки. Казалось, даже стены прислушивались.

— Тебе лучше было бы умереть, — вдруг произнёс Братислав спокойно, без надрыва, почти буднично. — Честно. Лучше бы тебя там, под Корсунью, добили.