"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир не ответил. Слова легли точно, туда, где было мягко и незащищённо, и он это почувствовал сразу — как чувствуют удар, от которого не защищает ни кольчуга, ни власть.

— Ей проще было бы, — продолжил сын, не повышая голоса. — Нам всем проще.

— Ты ненавидишь меня, — сказал Владимир. Это не был вопрос; он произнёс это так, как говорят о погоде или о давно принятом решении.

— Да, — ответил Братислав тем же ровным тоном. — Ненавижу. За то, что ты сделал с ней. За то, что ты сделал из себя. За то, что ты сделал из меня.

Он на мгновение отвёл взгляд — туда, где под полотном угадывались знакомые линии. Губы его дрогнули, дыхание сбилось, но он договорил:

— Но за это… — короткий кивок в сторону лавки, — больше всего.

Владимир тоже повернулся. Полотно лежало неподвижно, и эта неподвижность была самой страшной.

— Я её не убивал, — устало сказал он, будто оправдывался не перед сыном, а перед пустотой.

— Ты её довёл, — жёстко ответил Братислав. — Всю жизнь толкал к этой яме. Ты думаешь, её бог забрал? Снег, гриб, дуб? Нет. Это ты.

Тишина повисла плотная, звенящая. Где-то в коридоре кто-то шёпотом перекрестился, и этот звук показался здесь чужим, лишним.

Владимир медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая с него не пот, а годы.

— Хочешь, чтобы я сказал «да»? — хрипло спросил Владимир, и голос его сорвался, будто он давно держал его на одной ноте и вдруг не выдержал. — Хорошо. Да. Я виноват.

Он поднял глаза и посмотрел прямо на сына — не сверху вниз, не как князь, а прямо, почти упрямо, будто ждал удара.

— Доволен?

— Нет, — ответил Братислав быстро, не задумываясь, словно это слово давно жило в нём и только ждало, когда его выпустят. — Я хочу, чтобы ты страдал.

— Я уже, — тихо сказал Владимир. Сказал так, как говорят о болезни, с которой просыпаются и засыпают.

— Мало! — выкрикнул Братислав, и голос его сорвался на крик. — Тебе мало!

Он ударил кулаком в грудь Владимира — раз, другой, третий. Удары были неловкие, не сильные, но в каждом было что-то беспомощное и дикое, как у подростка, который слишком поздно понял, кто перед ним стоит и что уже ничего нельзя вернуть.

Владимир даже не пошатнулся.

— Бей, — ровно сказал он, глядя куда-то поверх его головы. — Давай.

— Ненавижу тебя, слышишь?! — Братислав ударил ещё раз, потом отступил, задыхаясь, грудь его ходила ходуном. Глаза налились влагой, но он не моргнул. — Мне стыдно, что ты мой отец.

— Мне тоже, — неожиданно ответил Владимир.

Сын замер, будто споткнулся на ровном месте. Лицо его на мгновение опустело.

— Что?

— Мне стыдно, что я тебе отец, — повторил Владимир медленно, отчётливо. — Потому что ты видишь слишком ясно.

Он отвернулся — не от сына, а к лавке, к неподвижному телу, к полотну, под которым теперь было всё прошлое, вся его жизнь, сведённая к молчанию.

— Но есть одно, чего ты не понимаешь.

— Что? — выдохнул Братислав, почти шёпотом.

— То, что я буду делать дальше, — сказал Владимир. — Это не ради неё. Она уже… — он глухо хмыкнул, словно подавился словом, — ей уже всё равно. Это ради меня.

— Конечно, — зло бросил сын. — Всё как всегда.

— И ради тебя, — добавил Владимир, не оборачиваясь. — Чтобы ты видел, чем всё заканчивается.

Он медленно направился к двери, и шаги его звучали глухо, будто в комнате стало ещё теснее, чем прежде.

— Ты куда? — резко спросил Братислав.

— В зал, — ответил Владимир. — Приказ отдавать.

— Какой ещё…

— Сам увидишь, — бросил он, уже открывая дверь. — И не отходи далеко.

Тронный зал гудел, как растревоженный улей, полон был тихих, тревожных голосов, невидимых движений — каждая тень, казалось, шептала что-то своё, недосказанное, взвешенное. По длинным, потемневшим от времени стенам дрожали отблески коптящих свечей: дым висел под сводами сизым туманом, тяжёлый, тягучий, как вечерняя тоска. Возле передних лав выстроились священники, облачённые в рясы, некогда роскошные, а теперь истёртые, по краям поблёскивающие потускневшим золотом; лица их были сухими, усталыми, почти безразличными — и только глаза тревожно следили за происходящим. Ещё дальше, прижавшись к стене, двое дряхлых старцев-жрецов стояли, почти сливаясь с жёлтоватыми пятнами известки на каменной кладке; их одежды, некогда белоснежные, давно утратили прежнюю чистоту, стали похожи на выцветшие саваны. Их имён уже никто не звал при людях, но нынче, по княжескому велению, велели быть всем — никого не забыть.

Когда Владимир вошёл, привычный гул внезапно схлынул — словно невидимая рука провела по залу, смяв всё лишнее, неуместное. Его шаги отдавались глухо — тяжёлый плащ волочился по камню, сапоги мерно постукивали, будто отсчитывали время до чего-то неизбежного. На лице его застыла суровая маска — и только глаза, острые, внимательные, пустые, как глубокий омут, выдавали внутреннее напряжение, напряжённый разговор с самим собой.

— Садись, князь, — выдохнул кто-то из бояр, едва различимо, сдержанно, поднимаясь со скамьи, делая поклон, в котором смешались почтение и страх.

Владимир не удостоил ответом: прошёл, минуя взглядом собравшихся, к трону, сел тяжело, будто каждая жилка в теле напоминала о себе. Некоторое время он сидел неподвижно, сцепив руки, смотрел прямо перед собой, будто прислушивался не к шуму зала, а к какому-то далёкому зову, прячущемуся в глубине его мыслей.

— Всех позвали? — спросил наконец, голос его прозвучал резко в тишине, будто треснула натянутая струна.

— Всех, кого повелено, — отозвался Добрыня, склоняя голову, сдерживая взгляд, — бояре, дружина, священники…

Он задержался на словах, глянул в сторону белых старцев, что жались у стены, их руки нервно теребили концы поясов.

— И этих тоже, — добавил после короткой паузы.

— Хорошо, — кивнул Владимир, и в этом движении чувствовалась усталость, словно всё происходящее тянуло его вниз.

Повисла долгая, вязкая пауза. Зал, казалось, сдерживал дыхание.

— Сегодня ночью, — начал он медленно, глухо, — я сидел у неё в горнице…

Его слова словно расползлись по залу, вызвав лёгкий, почти неуловимый шорох: кто-то переглянулся, кто-то опустил глаза, одна из женщин дрогнула ресницами, быстро и незаметно перекрестилась.

—