Белый генерал. Большой концерт - Николай Соболев

class="p1">Пустыню в разных направлениях пересекали несколько дорог — протоптанных за века тысячами верблюдов и лошадей широких троп, вьющихся между высокими песчаными буграми. На одну из них и наткнулся разъезд и не просто наткнулся, но обнаружил следы недавнего боя или, правильнее сказать, резни. Не повезло какому-то каравану: все обозримое пространство было завалено тушами убитых верблюдов и лошадей, осколками фарфоровой посуды, порванными турсуками для перевозки воды, разбитыми котлами. И сотней человеческих тел в халатах и чалмах — разбойники пленных не брали. Ветер играл, как со снежинками, клочками хлопка из растрепанных тюков. Картина, достойная кисти Верещагина, — этакая печальная повседневность пустыни.

— Лихой народец тут промышляет, — спокойно констатировал Мушкетов.

Ему к таким встречам не привыкать, он Кызыл-Кумы успел облазить во время своих экспедиций.

— Большой отряд на караван налетел, — я привстал в стременах, оглядываясь. — Урядник, усильте бдительность.

Миновали страшное место, не задерживаясь, — мертвых похоронит пустыня, стервятники и невидимые в дневной жаре звери. Мы же торопились к пункту назначения, вода была на исходе. По правую руку синели отроги урочища Аристан-бель, где песчаные бури потихоньку стирали усилия Туркестанского отряда, соорудившего там временную крепость во время похода на Хиву. А прямо по курсу высилась длинная гряда, за которой прятались колодцы Мурун и Ак-Кудук. Мы рассчитывали добраться до первого на закате дня.

Немного не рассчитали по времени. Проводник точно вывел нас в нужное место, но стоянку пришлось разбивать при свете звезд. А утром…

Пустынная буря набросилась на нас, как басмачи на караван — внезапно и безжалостно. Два дня она безумствовала без остановки. Завывал ветер, горячий воздух рвал горло, солнце и луна скрылись за желто-серой кисеей, надрывались в крике верблюды, поминутно жалобно плакали лошади, песок летал повсюду, от него негде было укрыться, ни прилечь, ни заснуть, он проникал везде — в бьющуюся птицей палатку, постель, одежду, даже в мои несчастные щекобарды. Про глаза и говорить не хочется, им крепко досталось. Огня не разведешь, питались всухомятку, хотя ничто в рот не лезло.

На третий день буря утихла, умчавшись в сторону Хивы. Обеспамятные измученные люди вяло возились в лагере, приводили его в порядок, еле-еле передвигая ногами. Но верблюды уже невозмутимо жевали занесенные ветром колючки, а лошади ржали, требуя водопоя.

Стихия изменила все вокруг, обнажив во впадинах скальные породы и образовав новые песчаные наносы. Крутой серо-черный склон цепи Мурун смотрел на северо-восток.

— Нужно стоянку ближе к горам сместить, хоть какая-то защита, — вытряхивал я песок из волос и складок одежды.

— Нельзя от колодца удаляться, ваше превосходительство, — как самый опытный в этих краях, Мушкетов не замедлил с возражениями. — Да и вряд ли буря повториться, уж поверьте мне.

— Только на вас и надеюсь, Иван Федорович. Кто, как не вы, найдет здесь золото?

— Михаил Дмитриевич, дорогой! Ну какое золото в Туркестане, Бог с вами⁈ Я обследовал вершину цепи Шейх-Джали, Казган-тау, где много старинных выработок, и совершенно непонятно, какое рудное вещество там преследовалось. В отвалах одна медная зелень, не намека ни на серебро, ни на золотые жилы. Одни легенды о богатой добыче. Будь в ханстве золото, разве ж тогда хивинцы вывозили бы наши монеты? С риском, всеми правдами-неправдами, вопреки правительственному запрету?

— Но ваша же брошюра семилетней давности именуется «О месторождениях золота и других полезных ископаемых в Туркестанском крае», не так ли?

— Да именоваться она могла как угодно, а сказано в ней, что россыпей, пригодных для серьезной разработки, нет!

— Ну так мы не россыпи искать будем.

Иван Васильевич скептически хмыкнул, но к подготовке отнесся со всей серьезностью. Чего нельзя сказать об его тезке — Иван Федорович, услышав о бесперспективности поисков, словно иссяк и занимался боле своими записями, почти не участвуя в работе экспедиции.

В сопровождении пятерых казаков и с самой подробной картой, которую нам только удалось найти, я выехал на рекогносцировку. Солнце освещало гребень Мурун-Тау, возвышавшийся саженей на двести над равниной, которая полого понижалась к югу.

— Так, ну-ка дай порулить, — приказал Дядя Вася.

Я наблюдал, как он управляется с компасом и выполняет глазомерную съемку, нанося результаты на кроки — гребень, небольшие холмы и протяженное, но очень невысокое плато. На него-то он и ткнул по окончании своих занятий:

— Вот оно, прямо на макушке искать, чуть ближе к колодцу.

Вы что же, помните настолько точно?

— С войны привычка, если раньше на этом месте не бывал, сразу оцениваю его насчет обороны и подвоза. Где батарею поставить, где пулеметы, где засады и секреты. Кое-что в голове остается, — в его тоне сквозил оттенок гордости.

Дальше потянулись однообразные дни — рабочие под водительством Мушкетова установили привезенные из Петро-Александровска разведочные столбы и отправлялись бить шурфы, Густавсон оставался в лагере и непрерывно стенал, зачем его притащили в это гиблое место. Устроить лабораторию в Оренбурге или, того лучше, в Самаре, возить туда образцы для исследования в покое и неге, а не в этом аду, когда уже в шесть утра солнце жжет даже через палатку так, что вот–вот сваришься заживо… Я пытался деликатно увещевать его, объяснял, что нас поджимает время, оттого и потащил с собой химика, но тщетно. Все изменилось в один миг, когда он попал под горячую руку Дяде Васе, который вдалбливал мне основы огневого поражения. Расчет потребности в силах и средствах, определение вероятности попадания в цель и оценка эффективности ставили меня в тупик, а Дядя Вася буйствовал и обзывал меня бестолочью. Но свое раздражение он излил на пришедшего с жалобами Густавсона:

— Ма-алчать! Вы ученый или где? Если вы такой умный, почему строем не ходите? Почему у Мушкетова камералка в полном порядке, а лабораторная палатка пустая? Марш разворачивать лабораторию! Завтра проверю! Если не будет готово, отправлю обратно! Одного!

Густавсон присел от неожиданности, а я внутренне хихикал — еще бы, он все время имел дело с благовоспитанным мной, а тут такой афронт!

— Я это так не оставлю. Как вы смеете…

— Не сметь мне тут какать и такать! Выпал-нять!

Любопытно, что все жалобы после этого как отрезало, Иван Федорович встрепенулся, как строевой конь, и деятельно взялся за свое хозяйство.

Все понемногу вошло в рабочую колею, часть погонщиков с верблюдами пришлось отправить обратно в Петро-Александровск за новыми припасами, казаки патрулировали окрестность и стерегли лагерь, выпасая параллельно лошадей средь скудных зарослей полыни, Мушкетов пополнял коллекцию минералов (Бог весть,