На заставе "Рубиновая" - Артём Март

например, взгляд системы на историю с заставой «Шамабад», — проговорил Орлов самодовольно. — Как тебе формулировка «самоуправство и неповиновение»? Сухо, безэмоционально. Для машины ты не герой, отбивший атаку знаменитых в узких кругах «Призраков Пянджа». Ты — сбой. Вирус, который нарушил предписанный алгоритм. И этот сбой записан. Навсегда.

Я молчал, глядя на знакомые строки. Пробежался взглядом по тексту. Справка содержала в себе информацию о мятеже на Шамабаде. О том самом дне, когда я и остальные парни, понимая, что новенькие подосланные ГРУ офицерчики намеренно ослабляли боеспособность нашей заставы, чтобы сделать из Шамабада приманку для пакистанских спецов.

— Не переживай, я дам тебе ознакомиться с документами тщательнее, — проговорил Орлов, откладывая рапорт и указывая мне на следующий материал.

Это была фотография. Мой брат Саша, смеющийся, в тельняшке и берете, обнимает за плечи какого-то крепкого парня в такой же форме. Рядом — выписка из уголовного дела. Я бегло пробежал ее глазами. Дело оказалось заведено на некоего Дмитрия Сергеевича Парферьева, совершившего в подростковом возрасте разбойное нападение, попавшего в колонию для несовершеннолетних и вышедшего по УДО.

— Брат у тебя хороший, — тихо сказал Орлов. — Настоящий десантник. А кто это с ним рядом?

Орлов указал на второго, крепкого парня.

— Ты уже догадался, да? А это, Саша, гражданин Парферьев, бывший уголовник, проходящий сейчас военную службу в Афганистане. Рядовой. Служит старшим стрелком в отделении твоего брата. А ещё — очень близко дружит с Павлом.

Я снова не сказал ни слова. Лишь внимательно рассматривал чёрно-белую фотографию. На ней и Саша и его друг весело улыбались, показывая объективу автоматы.

— Жаль, — продолжил Орлов, — если из-за… неразборчивости в знакомствах карьера твоего братика пойдёт под откос. А система любит задавать вопросы. Особенно если навести её на определённые мысли.

Потом Орлов отложил и этот материал, вместе с прикреплённой к нему железной скрепкой фотографией. Показал третий.

Это был бланк военно-врачебной комиссии. Бланк на мое имя, содержащий нечто, что обозвали «дополнительным заключением специалиста-психиатра».

— А здесь, — пояснил Орлов, — результаты твоей медкомиссии перед переводом в мангруппу. Вот, глянь сюда. Тут особенно интересно.

Внизу, под штампом «годен», аккуратным, совершенно не свойственным врачу почерком было вписано: «При обследовании выявлены признаки посттравматических стрессовых реакций, выражающихся в повышенной настороженности и подозрительности, а также склонности к трактовке событий в конфликтном ключе. Явно снижены общая эмоциональность и эмпатия. Указанные выше обстоятельства в условиях мирной службы могут привести к неадекватным поведенческим реакциям. Рекомендовано динамическое наблюдение».

Орлов вздохнул, будто сожалея.

— Видишь, как всё складывается? Мятежник. В семье потенциально проблемные родственники. И к тому же — человек с психологическими сложностями. Для любого командира, который получит тебя после выпуска, это не солдат. Это головная боль, граничащая с настоящим риском.

Он сделал паузу, давая мне впитать информацию. Потом, с театральной медлительностью отложил заключение, и передо мной предстал другой, последний лист. Чистый, свежий бланк, заполненный машинописным текстом. Подпись внизу была размашистой, и стояла рядом с фамилией и инициалами: Новикова Л. И.

— А это уже не прошлое, — голос Орлова стал тише, но в нём появились злорадные, а вместе с тем и звучащие, как сталь, нотки. — Это настоящее. Рапорт о твоих недавних подвигах. Подробно, со ссылками на свидетелей. Ты, используя служебное положение, принудил офицера к поездке по частному адресу. Там ты спровоцировал и жестоко избил гражданина, причинив ему тяжкий вред. Сотрясение мозга, рассечение скальпа. Это уже не «конфликтность интерпретации», Александр. Это статья. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. По этому рапорту тебя можно посадить хоть завтра.

Он откинулся, сложив руки на животе. Его маска спокойствия треснула, обнажив холодный, голый триумф. Он был на вершине. Он держал в руках мою, как он думал, жизнь, разобранную на эти четыре листа, и был уверен, что сейчас я сломаюсь. Но я видел — жизнь эта явно подретуширована, подтасована так, чтобы общая картина казалась выгодной для Орлова. Так, чтобы оставить мне лишь один выбор — принять его условия.

— Теперь посмотри на это глазами системы, — продолжил он, и в его тоне появились оттенки почти что отеческого наставничества. — Что она видит? Видит проблему, которая уже переросла в угрозу. И у системы есть два пути. Первый — изолировать угрозу. Предать суду. Сгноить в дисбате. Второй… — он сделал паузу, — найти угрозе применение. В специальных условиях. На особых условиях.

Орлов жестом хозяина провёл рукой над папкой.

— Всему этому я ещё не давал хода. Более того — всё это можно архивировать. Превратить из приговора в… служебную необходимость. Мятеж на Шамабаде? Оперативная импровизация. Брат? Ошибка данных. Психиатр? Перестраховка. Рапорт? Взаимопонимание, достигнутое в интересах дела. Ты перестаёшь быть проблемой. Ты становишься инструментом. Ценным. А ещё — защищённым. Это наш последний разговор. И я даю тебе сделать последний выбор. Ты либо садишься в мой поезд, либо гибнешь под колёсами этой неутомимой и беспристрастной бумажной машины. Решай.

Тишина повисла густая, как смола. Орлов не шевелился, лишь его глаза, сузившиеся до щёлочек, жадно пытались уловить малейшую дрожь на моём лице, малейший признак паники. И не смогли этого. Орлов как-то странно, как-то нервно пошевелился. Прочистил горло. Его взгляд из внимательного сделался настороженным, как у охотника, почувствовавшего, что охота пошла не по плану.

Я чувствовал, как кровь стучит в висках ровным, тяжёлым боем. Страха не было. Не было беспокойства. Лишь холодная злость на столь далеко зашедшего капитана задавленно клокотала в груди.

Я медленно, чтобы не спугнуть это напряжённое ожидание, провёл ладонью по волосам. Потом опустил руку и посмотрел не на Орлова, а на рапорт Новиковой.

— Крепкая конструкция, товарищ капитан, — сказал я тихо, и мой голос, к явному удивлению Орлова, звучал спокойно, почти задумчиво. — Действительно. Всё логично. Всё по бумагам. Но… — я поднял на него взгляд, — есть один изъян. Фундаментальный.

Орлов чуть приподнял бровь. Едва заметно напрягся, чтобы вернуть себе уверенный вид. В глазах капитана мелькнуло лёгкое, любопытное раздражение. Они говорили мне: «Какие ещё могут быть изъяны?»

— Вся эта красивая башня, — я указал пальцем на все листы разом, — держится на одном-единственном фундаменте. На этом рапорте. Без него у вас просто пачка бумаги о трудном солдате. С ним — рычаг. Но что, если этот фундамент… треснул?

Я увидел, как мелкая мышца дёрнулась у Орлова на щеке. Он не ответил, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Лейтенант Новикова, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, — умная девушка. И, как я успел заметить, очень дорожит своей милой шкуркой.

Под скулами Орлова заиграли желваки. Мне показалось, что я даже услышал,