Петля - Олег Дмитриев

то, что он мной, кажется, гордится, хоть и скрывает, не хочет почему-то показывать этого. Такое лицо я у него помнил, когда плавать научился, лет шесть мне было. Тогда он только похвалил скупо и руку пожал, но выражение глаз было точно таким же. И с чего их поколение считало, что детей нельзя хвалить и поощрять? Или это наше поколение получалось таким, что не заслуживало от «послевоенных» ни поощрения, ни похвалы?

— Я не буду жаловаться. Я их сам наказал за плохой поступок. Даже не за поступок, а за намерение, — сказал воспитанник средней группы садика «Зайчик» и хмуро уставился на отца. С лицом Штирлица, который чувствовал, что трепанул лишнего.

Но папа как-то пропустил эту новомодную психологическую тему из двухтысячных, или даже из десятых, про намерение, желание и разницу между ними. И слава Богу.

А потом я увидел маму.

Она ходила вдоль остановки, выглядывая нас с отцом. Она была близорука и время от времени щурилась, помогая себе рукой, прижимая и отводя к виску веки правого глаза. Папа, кажется, почувствовал, как меня едва ли не затрясло. Но определил это по-своему:

— Видишь маму? Беги!

И я побежал. Я полетел. Я едва не выскочил из валенок и не припустил по снегу босиком. Потому что впереди стояла моя МАМА! Молодая, не седая, почти без морщин, красивая и ЖИВАЯ!

Мишутка Петелин обхватил руками мамины коленки и зарыдал взахлёб. Миха Петля плакал с ним вместе, не стыдясь слёз, которых давным-давно не позволял себе. Становясь снова маленьким, добрым и честным, простым и искренним. Тем, кто не выпивал с людьми, с какими и стоять-то рядом не рекомендовалось. Тем, кто не менял школу за школой и дом за домом, переезжая из обители страшных тайн и загадок довоенного и военного времени в коттедж, подаренный хоть и от чистого сердца, но человеком с чёрной душой. Под конец оказавшись в пустом, давно выстывшем и обветшавшем родном доме, где осталось детство. То самое, куда я снова попал по какому-то невероятному волшебству.

— Петя, что с ним? — встревоженно спросила мама подошедшего отца. Гладя по серой шубейке икавшего от слёз меня.

— Всё хорошо, Лен, не волнуйся. В садике заведующая накричала на него, не разобравшись. Я забрал его. А завтра заеду и документы заберу. Посидишь с ним дома? Он и собраться поможет, — папа присел, обняв одной рукой меня, а второй — маму. И я завыл ещё громче. Потому что моих маленьких рук не хватало, чтобы точно так же обнять их обоих, таких родных и любимых. Таких непохожих на два гранитных памятника, серый и белый, стоявших рядом на одном участке под Тверью.

— А работа? — растерянно проговорила она, не переставая гладить меня.

— Напишешь «по собственному» с двадцатого числа, и «за свой счёт» с завтрашнего дня, я передам в контору. Всех денег не заработать, штопаный рукав. А сын у нас настоящим мужиком растёт. Молодец, помощник.

Похвала ребёнка всегда приятна для любой матери. Чуть успокоила она и мою, как и спокойный, уверенный тон мужа. Которому она всегда и во всём безоговорочно доверяла. И это было у них взаимно, как любовь.

До деревни мы ехали тоже необычно. Я всегда сидел у окошка рядом с мамой или у неё на коленях, если в РАФик набивалось много попутчиков. Папа ездил в кабине шофёра, дяди Толи, который иногда угощал меня леденцами. Мне не нравилось, потому что они у него в кармане валялись без фантиков и были липкими, покрытыми какими-то нитками, пылью и махорочной крошкой. Но я не отказывал доброму водителю, потому что Петелин, сын главного технолога, должен быть вежливым и воспитанным. А ещё потому, что однажды услышал случайно из разговора взрослых, что дядя Толя лет пять назад схоронил жену и сына, а новых так и не нажил.

Сегодня я ехал на коленях у папы. В кабине, как взрослый! На красном кожаном «штурманском» кресле! Ну ладно, на кресле сидел отец, но на нём-то — я! За окном скользили давно выученные наизусть пейзажи, которые с этого неожиданного ракурса виделись совсем иначе. Смотреть на жизнь сквозь лобовое стекло куда интереснее, чем прижавшись носом к боковому.

Чёрная пластиковая панель была скучной, неинформативной и неинтересной для Михи Петли, а Мишутка подпрыгивал и пищал от восторга. А как же? Тут и горб между отцом и дядей Толей, под которым скрывается сердце машины — двигатель. Правда, он был всегда, даже летом, замотан в клетчатое одеяло, но от этого будто бы становился ещё интереснее. А ручка на длинной железной трубке справа от водителя, которую он почему-то важно звал рычагом коробки? Там же был стеклянный набалдашник, как в сказках, а внутри него — настоящие морские ракушки! Узкая полоска на руле, куда дядя Толя давил, пугая хриплым высоким гудком ленивых коров, была, как мне казалось, точь-в-точь такой же, как на «Волнах», которых я видел от силы пару раз за всю жизнь. Пока короткую, правда.

И тот же самый я, тот, чья жизнь была длиннее почти в пятнадцать раз, получал искреннее и настоящее удовольствие от поездки. Да, я ездил на немецких, японских и американских машинах, в которых комфорта, продуманности и элементарного уважения к пассажиру было гораздо больше. Но никогда, кажется, в той долгой своей первой истории такого счастья не испытывал.

А дома было всё как обычно. Для Мишутки. Но он ходил медленно по комнатам, открывая шкафчики на кухне, трогая пальцем клеёнку на кухонном столе, замирая и глядя на потемневшие и пожелтевшие фото на стенах родительской горницы. С которых смотрели живые и мёртвые, и мёртвых было гораздо больше. Они будто показывали мне, как всё было сорок лет назад и могло бы, наверное, пойти дальше, случись всё как-то по-другому. Но случилось именно так, как случилось: мы уехали в Бежецк, оттуда в Тверь. И для Михи Петли началась череда поисков и знакомств, встреч и расставаний, находок и потерь. Выходило, что потерь было куда как больше. И последние из них, друг и жена, будто точку поставили, убедив в том, что терять стало больше нечего.

Мишутка ничего этого не знал. Он просто ходил по родному дому, присматриваясь к знакомым и привычным вещам с обычной своей внимательностью. Той, за которую его и считали многие странным ребёнком.

Папа смотрел телевизор, те самые «Последние известия». На «Спокойной ночи, малыши», мы почти опоздали, и от серии «Ну, погоди!» посмотреть удалось только самый финал. Но малыш не расстроился, как бывало.