Петля - Олег Дмитриев

— Это чтоб рисовать! Я у окна поставлю, чтобы свет справа падал, да, пап?

— Конечно. Не держи на весу, ставь на пол, он никуда не убежит, — улыбнулся я.

Петька поставил конструкцию у стола, выложил на столешницу смарт и потянулся за чашкой. А пока тянул её к себе, смахнул трубку на пол.

— Ай! Ну ты что, слепой⁈ Разбил же! — жена кричала так, будто телефон упал не сына, а её собственный. — Вообще не ценишь вещи!

— Мама, ты чего? — он даже опешил, не ожидая такой бурной реакции. Она едва не плакала, разглядывая трещины на экране. — Это же просто смартфон. Он неживой. И вообще какой дурак придумал их стеклянными делать? Я хочу, как у папы!

Папа тогда ходил с какой-то китайской хреновиной, в которой были рулетка и лазерный уровень, дальномер, плеер и читалка для электронных книг. И батарейка на сколько-то там ампер, такая, что этим телефоном можно было зарядить два других. И корпус резиновый. И всё. Сын ещё удивлялся, почему у меня нет там ни игрушек, ни всяких видеохостингов, ни соцсетей, ни прочих жизненно важных «приложух». А я объяснял, что игрушки на телефоне — дурацкая затея. Хочешь поиграть — сядь за комп или приставку, там графика лучше и игры интереснее. Соцсети вообще лютое зло, какой смысл в том, чтоб тыкать «пальцы» и «сердечки», если можно позвонить и сказать словами? Или приехать и обнять руками? А смотреть видосы удобнее на телевизоре, если пришла охота. И не про то, как какое-нибудь чучело хвастается новым гаджетом, который ему достался по бартеру, или вообще дали поиграть, а потом забрали. Мы с сыном, кстати, про выживальщиков любили смотреть, там, где на голой полянке у ручья строились избушки, делались водяные мельницы и прочие штуки, от которых зевала и морщилась Алина. Она говорила, что с удобствами на улице уже жила и больше не собирается. Ей не нравилось, что Петя в семь лет умел разводить костёр, фильтровать воду из болота и довольно ловко управлялся с ножом, вырезая солдатиков из веточек.

— Сам хренью маешься, и ребёнка ещё учишь ерунде всякой! — неприязненно говорила она. — Ну чего ты молчишь опять, Петелин⁈

А я молчал. И молча делал так, как считал нужным. Потому что не видел смысла в объяснении одного и того же больше трёх раз. То, что я делал, обеспечивало всем необходимым меня и мою семью. И не только необходимым. Наверное, это было как-то неправильно. Но тогда я почему-то не думал об этом. Зря, как выяснилось.

Вид мой, когда я обходил очищенное от снега подворье с фонарём, наверное, насторожил бы санитаров. Но их, на удачу, рядом не оказалось. Потому что увидь они в глухой заброшенной вымершей деревне человека в камуфляже, задумчиво бродившего по тёмному двору, оглядывавшего придирчиво каждую непонятную фигню, любую доску, железку или верёвку, и вносившего данные в общую тетрадку в клеточку — точно приняли бы.

Зато когда ближе к вечеру с неба повалил крупными хлопьями снег, я не расстроился. Достал из-за лавки за курятником кусок старого брезента, сухой и потрескавшийся, но на удивление не ломавшийся и не крошившийся в руках, приставил к задней стене двора лесенку, что висела на стене внутри. И расстелил брезент над прорехой, где провалились внутрь доски и дранка. А по краям придавил его ржавыми прутьями толстой арматуры, найденной слева от ящика, в котором в детстве, кажется, хранили какой-то инвентарь. Из всего деревенского бывшего богатства, которое вспоминалось, осталась только рассохшаяся кувалда, слетевший с топорища топор, вилы с погнутым левым зубом и серп. И всё ржавое до невозможности. А, ещё лопатка, её я тоже помнил. Маленькая, я с ней помогал маме на грядках. Штык её проржавел насквозь, до дыр, а черенок превратился в труху. Эти сорок лет забвения привели в негодность многое. Так что мне ещё, как выяснилось, очень и очень повезло. Это радовало.

Инвентаризация показала, что жениться мне рано. Ни лошади, ни плуга, ни запасов в кладовых. Голодранец, а не жених. Такими шуточными мыслями я, кажется, отгонял прочь другие, нешуточные. И ужинать сел совсем по-тёмному, закончив все намеченные дела и сделав чуть поверх исходного списка. Например, оторвал ржавым гвоздодёром так бесившие доски снаружи окон. Вернув дому вид относительно жилой. Хотя нет, скорее пока просто обитаемый.

На печке таял в медном тазу снег. Маленькому Мише таз казался огромным, а запасы малинового варенья, которое варила в нём мама — нескончаемыми. Хорошо быть маленьким. Хорошо было быть маленьким.

Когда снег растаял, выяснилось, что таз тоже дырявый, как и вчерашний чайник. Каким образом и кто ухитрился пробить дыру в нём, я не имел ни малейшего представления. А к отгоняемым мыслям добавились те, что в определённых кругах посуда с нарушенной целостностью считалась очень плохим знаком. Вёдра, найденные на дворе, в этом контексте выглядели уж и вовсе угрожающе. Кадушек и прочих лоханок я не нашёл, они рассохлись совсем и превратились в груду отёсанных реек. Собирать из них готовые изделия я не умел, всё-таки Петелин, а не Бондаренко. Могло найтись что-то, пригодное для хранения воды, в бане, но до неё я сегодня не добрался. Во-первых, и тут, дома и на дворе, дел хватало. А во-вторых, выходя на улицу я прямо загривком чуял чужой взгляд. Вроде бы не злой и не опасный, но вот уж очень сильно чужой.

Будто на меня, копошившегося в снегу с лесенкой и гвоздодёром, внимательно, не мигая, смотрели через прогон ярко-жёлтые глаза Кащея.

Глава 10

Продолжаем жить

Засыпать было страшно, если уж самому себе не врать. Вчерашний сон и тем более пробуждение как-то ненавязчиво напомнили о том, что в раннем детстве у меня диагностировали какую-то неполную блокаду какой-то из ножек какого-то пучка в сердце. Я тогда этого не запомнил особо, но про порок сердца понял. И, задрав голову и сделав встревоженное лицо, на котором половину занимали искренние и честные напуганные глаза, спросил у мамы:

— Мама, я что, порочный?

В книгах, которые я читал, такая характеристика героев не поощрялась. Не вполне представляя, что именно она означала, быть таким как-то не хотелось.

Мама рассмеялась, потрепав меня по волосам. А дома рассказала папе. Тот хохотал так, что фужеры в серванте звенели. А потом объяснил мне, и даже на листочке нарисовал, как устроено сердце, и как по нему ходит кровь из одной части в другую. И успокоил, что