Знахарь 3 - Павел Шимуро

Ствол в четыре обхвата. Кора тёмная, почти чёрная, покрытая бородами серо-зелёного лишайника. Нижние ветви толщиной с человеческий торс отходили горизонтально на шесть-семь метров, а потом загибались вверх, как руки, тянущиеся к свету. Крона не просто закрывала небо над поляной, она была небом. Сплошной зелёный купол, сквозь который не пробивался ни один луч.

Корни выходили из земли радиальными гребнями, как волны, застывшие в камне. Между ними — ложбинки, устланные мхом и палой листвой. Идеальные лежбища для зверя или для человека.

Тарек остановился на краю поляны. Снял мешок, снял лук. Прислонил к корню ближайшего дерева, потом подошёл к ясеню, положил правую ладонь на ствол и опустил голову.

Губы двигались, но слов я не слышал. Длилось это три-четыре секунды. Потом Тарек убрал руку и обернулся.

— Пустит.

— Кто пустит?

— Дерево. — Он сказал это так же, как сказал бы «Аскер разрешил» или «Варган одобрил». — Тут ночевать можно. Варган водил меня сюда дважды. Говорил: Старый Ясень добрый, ежели с почтением.

Я посмотрел на ствол. На кору, испещрённую трещинами, в которых жил собственный микрокосм: мох, лишайник, мелкие жучки, тонкие нити грибницы. На корни, уходящие в землю, как сваи моста, перекинутого через столетия.

— Сколько ему лет?

Тарек пожал плечами.

— Варган говорит, его дед помнил это дерево таким же. И дед деда. Старики считают, ему лет триста, может, поболе.

Три века. Корневая система такого гиганта уходит на десятки метров вглубь и на сотни в стороны.

Тарек деловито обошёл поляну. Проверил ложбинки между корнями — нет ли нор, змей, гнёзд. Собрал сухие ветки в кучку и нашёл место для костра: плоский камень в трёх метрах от ствола, прикрытый сверху горизонтальной ветвью.

— Без дыма, — сказал он. — Варган учил.

Он сложил тонкие сухие веточки шалашиком. Сверху куски коры — не бересту, а что-то плотное, волокнистое. Достал кремень и кусок железа. Две искры впустую, но третья поймала трут. Огонёк лизнул веточки, разгорелся.

Пламени почти не было. Ветки тлели красными углями, отдавая тепло, но ни языка огня, ни дыма. Я подсел ближе. Жар шёл мягкий, ровный.

— Как?

— Дерево сухое должно быть, — Тарек подложил ещё пару веток. — Совсем сухое. Ежели с влагой, то дымит. Варган такие ветки загодя в мешке носил, сушил у печи. Я тоже набрал, покуда шли.

Он показал дно своего мешка — связка тонких палочек, перемотанных жилой, сухих, как порох.

Я вытащил мазь. Маленький горшочек, запечатанный восковой пробкой.

— Руку давай.

Тарек протянул левую. На тыльной стороне, от запястья до костяшки указательного виднелась длинная ссадина, затянувшаяся корочкой. Края покраснели. Не инфекция, но на грани.

Я снял пробку. Мазь пахнула жиром и смолой, с лёгким оттенком угля. Чёрная, густая, тягучая. Нанёс тонким слоем на ссадину. Тарек сморщил нос, но руку не отдёрнул.

— Щиплет.

— Это смола — держит плёнку, не даёт грязи пролезть. Три дня не мочи, потом сама отвалится.

— Угу.

Тарек повертел рукой. Мазь уже подсыхала, стягивая кожу плотной эластичной коркой. Он согнул пальцы, разогнул. Корка не треснула.

— Добрая штука.

— Рецепт номер два, — я закрыл горшочек. — Наро основу придумал, а я доработал.

— Наро, — Тарек произнёс имя старого лекаря задумчиво. — Мамка говорила, он ворчун был, но руки золотые. Она к нему ходила, когда мне зуб дёргали. Говорит, он такую штуку дал выпить, что я полдня спал и ничего не помнил.

— Обезболивающее.

— Ну. Только потом от его отвара три дня живот крутило.

Я усмехнулся. Побочные эффекты. Наро варил по-старому, без фильтрации. Всё в один котёл, и пусть организм сам разбирается. Работало, но грубо.

Тарек проверил периметр ещё раз. Обошёл поляну, заглядывая за стволы, сканируя землю. Вернулся удовлетворённый.

— Тихо. Следов свежих нет. Оленьи за холмом я утром проверю. — Он сел у костра, вытянул ноги. — Спать будем по очереди. Я — первый караул, ты — второй. В полночь разбужу.

— Хорошо.

Тарек завернулся в тонкое одеяло, привалился к корню. Через минуту дыхание стало ровным. Не спал, лишь дремал, готовый вскочить от любого звука. Я видел, как его рука лежит на рукояти ножа — рефлекс. Охотничий сон.

Я остался один.

Угли тлели. Теплый свет лизал кору ясеня, и в его отблесках ствол казался живым — дышащим, медленно пульсирующим, как грудная клетка спящего великана.

Я встал и прошёл к дальнему корню, метрах в пяти от Тарека. Тот не шевельнулся.

Сел и положил ладони на кору.

Привычный ритуал. Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.

Контакт.

И разница ударила, как ток в мокрые руки.

У деревни мой ясень — тридцатилетний, тонкий, молодой. Поток через него шёл ручейком, ровным, но узким. Достаточным для практики, для медитации, для медленного прогресса.

Этот ясень был рекой.

Энергия хлынула в ладони с такой плотностью, что я непроизвольно вдавил пальцы в кору. Мышцы предплечий напряглись. Поток прошёл через руки, через плечи и они приняли его, пропустили. Расширенные каналы, за которые заплатил кровью из носа четыре дня назад, работали на полную, и впервые за всё время этого было мало. Поток давил. Каналы справлялись, но на пределе, как труба, через которую пустили объём на два размера больше расчётного.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за секунды, а не за минуту. Скорость оборотов такая, что я почувствовал его физически — жар под рёбрами, вибрация, от которой задрожали мышцы живота.

Стиснул зубы и удержал.

Выровнял дыхание. Замедлил поток усилием воли, как прикрывают вентиль, пока напор не снесёт трубу. Получилось не сразу. Пять секунд поток нёс меня, как течение пловца, и я болтался в нём, теряя контроль. На шестой секунде удалось поймать ритм дерева и синхронизировать свой с его.

Ясень дышал медленно. Один удар пульса в четыре-пять секунд.

Минута. Тело горело. Каналы работали с нагрузкой, к которой не привыкли, но справлялись. Водоворот стабилизировался.

Асимметрия. Правая рука.

Я сузил левый канал. Поток перераспределился вправо. Ладонь вспыхнула жаром. Вены набухли и цвет их был тёмным, бурым, густым. Это энергия, которая окрашивала кровь, делала её плотнее.

Оторвал руки от коры.

Контур замкнулся на теле. Левая рука остыла, а правая пылала.

Прижал к груди.

Задняя стенка левого желудочка. Фиброзная ткань размером с ноготь мизинца. Знакомый камень в русле живой реки.

Но сегодня «батарейка» была другой. Поток — не ручеёк, а напор. Автономность не пятьдесят секунд — я чувствовал, что контур продержится намного дольше.

Касание.

Граница рубца. Живые клетки на краю мёртвой зоны. Я нашёл их мгновенно — знал точку, запомнил с прошлого раза. Приложил поток мягко, без давления, как ладонь