Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Достал карту, прикинул. Если не ошибаюсь, до станицы оставалось километров пять, не больше.

Я завёл снегоход и поехал дальше, медленнее, вглядываясь в горизонт.

Через десять минут трасса сделала поворот, и я увидел это.

Сначала просто тёмное пятно на фоне белого снега. Потом, когда подъехал ближе, картина проявилась во всей своей чудовищной красоте.

Станицы не было.

Там, где когда-то стояли дома, теперь простиралась ровная, словно выметенная площадка. Снег лежал здесь иначе — буграми, провалами, кое-где виднелись чёрные пятна. Я заглушил двигатель, слез со снегохода и медленно пошёл вперёд, всматриваясь в зелёное марево прибора.

Воронка. Огромная, диаметром метров триста, заполненная снегом и льдом, она угадывалась как гигантская чаша, края которой оплыли, застыли странными наростами. А в самой воронке, в её центре, творилось нечто невообразимое — она кипела. Тысячи микроскопических вспышек дрожали над ледяной коркой, стекали по краям, пульсировали, искря и переливаясь, будто кто-то насыпал в гигантскую чашу битого стекла, смешанного со звёздной пылью. По краям воронки в зеленоватом свете торчали обломки — скрученные балки, куски фундаментов, всё то, что когда-то было домами. Они казались совершенно чёрными, мёртвыми силуэтами на фоне этого живого, пульсирующего жерла.

Я подошёл ближе, стараясь подняться повыше. Под ногами хрустело стекловидное вещество — оплавленный грунт, превратившийся в нечто, похожее на шлак. В приборе он был абсолютно чёрен — аморфная структура не отражала света, и казалось, что ступаешь прямо в бездну. Снег здесь лежал тонким слоем, и под ним угадывалась спекшаяся корка, местами потрескавшаяся. Там, где снег сошёл, чёрные провалы трещин уходили вглубь, и мне чудилось, что оттуда тоже сочится это слабое, больное свечение.

Отсюда, с пригорка, просматривалось всё, что осталось от домов. Они не сгорели — они исчезли, срезанные под корень. Ровные квадраты и прямоугольники фундаментов, как могильные плиты на гигантском кладбище, уходили в даль, засыпанные снегом. Кое-где над этими плитами виднелись одиночные печные трубы — обгоревшие, кривые пальцы, торчащие из земли. Некоторые из них уцелели на полную высоту, и ветер заунывно гудел в их пустых жерлах, словно выдувая забытую мелодию.

Я ступил туда, где когда-то проходила улица. Её угадать можно было лишь по двум рядам этих фундаментных скелетов. Под ногами хрустел не только шлак. Всё это пространство было покрыто слоем спекшегося мусора, перемешанного со снегом. Я навёл прибор вниз — и по экрану побежали помехи. То тут, то там вспыхивали микроскопические искры — частицы, оставшиеся в спекшемся мусоре, всё ещё излучали, слабо, но достаточно, чтобы мёртвая земля казалась подёрнутой рябью. Справа блеснуло горлышко бутылки, оплавленное, потерявшее форму, стёкшее каплей. В приборе вокруг него образовался слабый ореол — память о былой радиоактивности, впитавшейся в стекло.

Среди фундаментов жилых домов выделялось одно большое, вытянутое пятно. Школа. От неё остался только цоколь да груда битого, оплавленного кирпича, который спекся в монолитные глыбы. В зеленоватом мареве груда казалась нагромождением чёрных углей, лишь кое-где на её поверхности вспыхивали и гасли слабые точки — возможно, соли радия, осевшие на шероховатой поверхности. На одном из таких обломков я заметил кусок штукатурки, на котором всё ещё угадывалась синяя краска — в объективе ПНВ она стала неестественно яркой, флуоресцирующей. Рядом валялся наполовину оплавленный остов кровати, тонкие прутья которой скрутились в спираль от чудовищного жара. Металл отливал холодным, мертвенным блеском, напоминая скелет какого-то доисторического существа.

Чуть дальше, на площади, которую раньше окружали тополя, находился клуб. Его узнать было проще — уцелела часть фронтона с высокой аркой проёма сцены. Она стояла отдельно, как триумфальная арка наоборот, ведущая в никуда. За ней — ровная площадка, заваленная снегом и битым стекловидным шлаком.

Я добрался до холмика, где когда-то стояла церковь. Кустарник, о котором я думал, что он чахлый, вблизи оказался необычным — листья его, тёмно-зелёные с сизым отливом, были словно отлиты из жести и неприятно шуршали при касании. И еще он «полыхал». Среди ледяного, мёртвого холма, среди сине-чёрного небытия, он горел ярким, белым, живым пламенем. Он тянул из земли тепло, он дышал, он питался тем, что убило всё остальное. Растение-фантом, мутант, впитавший в себя радиацию и превративший её в жизнь. Фундамент колокольни был едва заметен — два-три ряда камней, уходящих в землю. В объективе прибора они ничем не отличались от окружающего холода — просто чуть более плотная тень на экране.

Я опустил прибор и посмотрел на куст обычными глазами. Обычный, странный, жестяной. Поднял снова — белое пламя, бьющее из мёртвой почвы.

Выходит что нас не просто выкинуло в другу реальность, а клонировало? И те мы, кто остался здесь, сгорели в эпицентре ядерного взрыва? Или как?

Я стоял над остатками церкви и пытался совместить в голове две несовместимые вещи.

В той реальности, откуда я пришёл, осталась станица. Живая. Мы все проснулись тогда, пятнадцать лет назад, и обнаружили себя в странном, но вполне себе настоящем мире. С небом, с травой, с речкой.

А здесь — вот оно.

Я провёл рукой по жёсткому, металлическому на ощупь листу кустарника. Он рос прямо из праха. Не сгорел, не умер — приспособился. Мутировал.

Выходит, что нас не переместило. Нас… разделило.

В момент взрыва что-то произошло. Что-то, чему нет названия. Удар пришёлся по военной части, и в ту секунду, когда свет стал ярче солнца, когда воздух превратился в плазму, — ткань реальности лопнула. И мы, все тринадцать улиц, со школой, клубом и людьми, провалились в эту щель.

И в то же время остались здесь.

Наши тела. Наши дома. Наша станица.

Я посмотрел на воронку. Если подумать — те, кто был в эпицентре, испарились мгновенно. Даже крикнуть не успели.

Их, тех нас, кто остался здесь, накрыло мгновенно. Миг — и вместо человека только тень на стене, если стена уцелела. Или просто горстка пепла.

Но мы — те, кто сейчас там — мы ведь не умерли. Мы ушли. Значит, в момент разрыва реальности произошло раздвоение. Каждый из нас расщепился, как свет в призме. Одна часть — та, что была здесь — сгорела, превратилась в этот шлак под ногами, в эти стекловидные камни, в эти руины. Другая — ушла туда, где взрыва не случилось.

Но кто же мы тогда?

Копии? Фантомы?

А настоящие мы — вот они, здесь. Превращённые в пепел, в спекшиеся балки, в эти кусты-мутанты, которые тянутся из мёртвой земли. А те, кто живёт сейчас в параллельной реальности и ждет нападения немцев — просто отпечатки?