Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Поручик убегает. Я иду вдоль строя машин. Их много. Десятка полтора, может, больше. Махины в сотню тонн, с бронёй, которую не всякий снаряд возьмёт. Сейчас они стоят, нахохлившись, как огромные звери, чуящие беду.

Экипажи суетятся возле танков. Кто-то проверяет ходовую, кто-то просто стоит, задрав голову к небу. Лица у всех одинаковые — серые, растерянные, испуганные. Я ловлю обрывки разговоров:

— … думаешь, это у них? У германцев?

— Да откуда у них такое? Сказывали, у наших что-то подобное есть…

— А если это по нам? Если щас ещё ударят?

Я прохожу мимо, и голоса стихают. Смотрят на меня, ждут. Я командир, я должен знать, что делать.

У второго танка натыкаюсь на фельдшера. Он сидит на броне, рядом с ним двое. Один бледный, его рвёт прямо на землю. Второй держится за голову, раскачивается.

— Что с ними? — спрашиваю.

Фельдшер поднимает глаза. В них — недоумение и страх.

— Не пойму, ваше благородие. Ни ран, ни контузий. А их выворачивает. И голова… жалуются, что голова раскалывается. И тошнит. Уже трое таких.

Я смотрю на бледного. Его рвёт желчью, он едва держится на ногах. Вспоминаю рассказы тех, кто видел это оружие в деле. Там говорили про невидимую смерть. Про то, что можно не умереть сразу, а мучиться днями и даже неделями.

— Отведи их под навес, — говорю фельдшеру. — И сам не приближайся без нужды. Не знаю, передаётся ли это, но бережёного бог бережёт.

Он кивает, уводит больных.

Подхожу к своему танку. Там уже собираются командиры. Человек десять. У некоторых лица серые, у кого-то дрожат руки. Один кашляет — надрывно, до хрипа.

— Что будем делать, ваше благородие? — спрашивает поручик. — Связи нет, приказов нет. А это… — он кивает на зарево. — Это война иная пошла.

— Вижу, что иная, — отвечаю. — Кто-нибудь видел, куда ударило? Точно по нам или где?

— По нам, — говорит один из командиров, тот, что постарше. — Я в бинокль глядел. Километров двадцать пять, там, где штаб дивизии, где 147-й полк стоял… ничего не осталось. Воронка и дым.

Я молчу. Слова кончились. Надо что-то решать.

— Связи нет, — повторяю я вслух, чтобы самому услышать. — Командования полка нет. Штаба дивизии нет. А мы есть. И танки наши есть. Значит, надо уходить.

— Куда, ваше благородие?

— На восток. Подальше от этого… гриба. В сторону, где не так сильно досталось. Там разберёмся.

Кто-то кивает, кто-то смотрит с сомнением. Но приказы здесь выполняют. Командиры разбегаются к своим машинам.

Я снова смотрю на небо. Гриб медленно расползается, затягивая горизонт серой пеленой.

Ко мне подходит механик-водитель, пожилой, усатый.

— Командир, — говорит он тихо. — А горючего у нас… на полсотни вёрст, не больше. Долго ли уйдём?

— Сколько уйдём — столько уйдём, — отвечаю. — Запускай мотор.

Он козыряет, лезет в люк.

Я забираюсь на броню, сажусь на башню, свесив ноги. Смотрю на своих людей. Кто-то уже заводит двигатели, дым из выхлопных труб стелется по земле. Кто-то ещё мечется, грузит припасы. А кто-то просто сидит, глядя в одну точку, и качается, обхватив голову руками.

Радиация. Невидимая смерть. Она уже здесь, вокруг нас, внутри нас. Я чувствую странный привкус во рту, горький, металлический. В глазах иногда темнеет, но я держусь.

— Командир! — кричат снизу. — Командир, все готовы!

Я спрыгиваю с брони, подхожу к головной машине. Оглядываю строй. Десять танков, готовых идти. Остальные… у остальных или экипажи полегли, или моторы не заводятся. Оставим. Не до них.

— За мной! — кричу, запрыгивая в люк.

Двигатель взревел, танк дёрнулся, лязгнул гусеницами.

Сон поплыл, задрожал. Гул моторов стал нарастать, смешиваясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом, выдёргивая меня из видения.

Я открыл глаза и долго лежал, глядя в брезентовый потолок палатки. Сон всё ещё стоял перед глазами — багровое зарево, люди, которых выворачивает наизнанку, танки, уходящие на восток. Металлический привкус во рту никак не проходил, хотя я понимал, что это просто послевкусие сна, а не радиация.

Да, сон впечатлил. Но как бы там ни было, а танкисты… они обречены. Я видел их лица, видел, как их рвало желчью, как они качались, держась за головы. Они уже мертвецы. Просто ещё не знают об этом.

Поднявшись, я растёр лицо ладонями. В палатке было тепло, снаружи доносился только ветер и изредка — далёкий, приглушённый гул. Вертолёты? Или показалось?

Я выглянул из палатки. Вечерело. Серый свет медленно угасал, уступая место сумеркам. Небо на западе наливалось густой чернотой, но снег так и не шёл. Видимость — насколько хватает глаз. И хорошо, и плохо. Хорошо — потому что ехать будет легче. Плохо — потому что с воздуха видно всё.

Пора собираться.

Я залез обратно в палатку, достал карту. Разложил на коленях, подсвечивая фонариком. До нужного поворота, где трасса уходила в сторону Орска, оставалось километров шестьдесят, может, семьдесят. Если ехать без остановок, часа два-три, не больше. А там — рукой подать до портала.

Но я решил ехать не напрямую. Вернее, не совсем напрямую.

Я не мог проехать мимо станицы. Мне нужно было увидеть, понять, что там случилось.

Убрав карту, я принялся за сборы. Первым делом — еда. Покопавшись в прицепе, я нашёл то, что искал — трёхлитровый термос в брезентовом чехле. Новенький, похоже даже ни разу не использованный. Нагрел воды на плитке, развёл растворимый кофе, щедро насыпал сахару, залил всё в термос, закрутил крышку. Теперь у меня будет горячее питьё на всю ночь.

Пока темнело, свернул палатку. Аккуратно сложил её, утрамбовал обратно в мешок, загрузил в прицеп. Проверил крепления, ремни, брезент. ПНВ повесил на шею, чтобы не надевать до времени.

Когда последние отблески света погасли за горизонтом, я сел на снегоход, включил прибор ночного видения, щёлкнул тумблером инфракрасной фары. Мир снова стал зелёным, контрастным, почти как днём.

Выехал.

Прошло, наверное, около часа. Я уже начал привыкать к ритму — гул двигателя, свист ветра, редкие кочки. Вдруг внутри разлилось знакомое, тошнотворное тепло. Сначала я подумал — усталость, перегруз. Но через минуту к теплу добавился металлический привкус во рту.

Я резко затормозил. Снегоход вильнул, прицеп дёрнулся, но я удержал равновесие. Заглушил мотор.

Привкус усиливался. Я спрыгнул с сиденья, достал из кармана блистер, вытряхнул две таблетки, проглотил, запив кофе из термоса.

Огляделся. В зелёном свете ПНВ местность выглядела так же, как везде: снег, редкие кусты, уходящая вдаль трасса. Но организм чувствовал — здесь радиация выше. Значит, где-то рядом эпицентр. Тот самый эпицентр, который пятнадцать лет назад вышвырнул меня