Год урожая 1 - Константин Градов

— Пётр Семёнович, — сказал я, — я к тебе по делу.

— Знаю, — он кивнул. — По делу все приходят. По другому — давно никто.

Это он сказал без жалости к себе — просто констатировал. Как температуру назвал: тридцать шесть и шесть, факт.

— На свиноферме — рожа, — сказал я. Прямо. Без подготовки, без предисловий. — Я видел сам. Красные ромбы на коже, ушах, рыле. Минимум двадцать-тридцать голов с видимыми симптомами. Петрович мажет зелёнкой — по твоему, кстати, совету.

Семёныч поморщился. Чуть-чуть — как от зубной боли.

— Зелёнкой, — повторил он. — Да, я ему сказал. Глупость сказал. Пьяный был.

— Ты и сейчас пьяный.

— Нет. Сейчас — выпивший. Разница — принципиальная. — Пауза. — Рожа, говоришь? Давно?

— Петрович сказал — неделю, может две. Я думаю — дольше. Просто он заметил неделю назад.

Семёныч молчал. Смотрел в окно. За окном — голые ветки яблони (тоже запущенной, необрезанной — Лида, наверное, ухаживала) и серое небо.

— Если рожа — острая форма, — заговорил он другим голосом. Не пьяным, не хриплым — профессиональным. Как будто щёлкнули выключателем. — Летальность — до тридцати процентов. При шестистах головах — это сто восемьдесят. Но если ранняя стадия — а по описанию похоже на раннюю — можно удержать. Пенициллин, противорожистая сыворотка, изоляция больных, дезинфекция. Нужен осмотр — полный, по каждому загону.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому я здесь.

— И чего ты хочешь? — спросил он. Устало, но без раздражения. — Чтобы я протрезвел и побежал спасать свиней?

— Нет, — сказал я. — Не побежал. Просто — поехал. Завтра утром. Я заеду.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Карие глаза — уже не мутные, уже — с чем-то другим. Не со злостью, не с обидой. С любопытством, может быть. Как ветеринар смотрит на незнакомый симптом: а это что такое?

— А если я откажусь? — спросил он. Не вызывающе — проверяя.

— Если откажешься — я не буду угрожать, — сказал я. — Не буду давить, не буду стыдить. Уговаривать — тоже не буду. Просто скажу то, что пришёл сказать.

— Ну, скажи.

— Ты нужен, — сказал я. — Не мне. Людям. Деревне. Шестьсот свиней — это мясо на зиму для трёхсот с лишним семей. Дети, старики, бабки, мужики — все, кто здесь живёт. Без этого мяса — зима будет голодной. Не смертельно, но — голодной. И помочь — можешь только ты. Не Петрович, не я, не Герасимов. Ты.

Тишина. За окном — ветер качнул ветку яблони. Скрипнул ставень.

— А если после этого, — продолжил я, — ты захочешь вернуться к бутылке — я мешать не буду. Твоя жизнь, Пётр Семёнович. Не моя. Но сначала — спаси стадо.

Семёныч молчал. Долго. Так долго, что я уже думал: всё, не сработало. Потянулся к бутылке — и я приготовился встать и уйти, потому что давить — не собирался, а уговаривать второй раз — унижать и его, и себя. Он взял бутылку. Налил полстакана. Поднёс к губам.

И поставил обратно. Не выпив.

— Когда, говоришь, заедешь? — спросил он.

— Завтра. В семь. Толик довезёт.

— В семь, — повторил он. — Ладно.

Я встал. Застегнул телогрейку. Пошёл к двери.

— Дорохов, — окликнул он.

Обернулся.

— Как говорил Антон Палыч… — Семёныч помолчал, — «дело надо делать, господа». Так, кажется?

— Так, — сказал я. — Так и есть.

Вышел. Закрыл дверь. На крыльце — вдохнул морозный воздух, и руки тряслись — не от холода, а от напряжения, потому что весь этот разговор я балансировал на канате, и одно лишнее слово — одна фальшивая нота — могло всё обрушить.

Рыжая собака проводила меня до калитки. Виляла хвостом.

Седьмого декабря, в семь ноль-две (я засёк), Семёныч вышел из дома. Побритый. В чистом свитере. С ветеринарным саквояжем — старым, кожаным, потёртым, но с начищенной застёжкой.

Толик, увидев его, кивнул — медленный кивок, «сделаю». Хотя никто его ни о чём не просил. Просто — открыл дверь УАЗика и ждал.

Мы приехали на свиноферму в семь пятнадцать. Семёныч вышел из машины — и я увидел то, что описывали все, кто помнил его прежнего: он распрямился. Буквально. Сутулый, согбенный человек, который вчера сидел у окна с бутылкой, — распрямился, расправил плечи, и стало видно, какой он высокий, метр восемьдесят пять, и что руки у него — длинные, с аккуратными пальцами хирурга, и что глаза — уже не мутные, а острые, карие, профессиональные.

— Открывай, — сказал он Петровичу, который стоял у двери свинарника и хлопал глазами.

И вошёл.

Осмотр занял четыре часа. Четыре часа Семёныч ходил от загона к загону — молча, сосредоточенно, как хирург по операционной. Щупал, осматривал, заглядывал в пасти, проверял температуру (у него в саквояже был ветеринарный термометр — и он работал). Петрович семенил следом, пытался что-то объяснять — Семёныч его не слушал.

Через четыре часа — вышел. Я ждал у входа, на ветру, с блокнотом.

— Докладываю, — сказал он. Военное слово — неслучайное: санинструктор, два года войны. — Рожа свиней, кожная форма. Подтверждаю. Поражены — по предварительному осмотру — от тридцати до сорока голов. Это — видимые симптомы. Скрытые — могут быть ещё столько же. Хорошая новость: это ранняя стадия. Не септическая, не генерализованная. Если начать лечение сейчас — удержим.

— Что нужно?

— Противорожистая сыворотка. Минимум — пятьдесят доз. Лучше — сто, с запасом. Пенициллин — на курс. Дезинфектанты — хлорная известь, креолин. И — изоляция: больных — в отдельный загон, здоровых — отселить. Петровичу — вычистить всё к чёртовой матери, продезинфицировать полы, стены, поилки. И — кормушки отдельные, инвентарь — отдельный.

— Сыворотка есть в районной ветаптеке?

Семёныч посмотрел на меня.

— Дорохов, — сказал он, — в районной ветаптеке нет ничего. Там — пустые полки и заведующая, которая разводит руками. Всё — через область. Курская ветеринарная станция — там есть склад, но просто так не дадут. Нужна заявка, нужна подпись главного ветврача района, нужен наряд… Бюрократия — неделя минимум. А через неделю — мне может быть нечего лечить.

— Сколько у нас времени?

— Три дня. Четыре —