Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– Ты что, неравнодушен к этой девке?

– Я уважаю в ней некоторые стороны. – Юстин осклабился, но быстро посерьезнел. – Дело в том, что вы себя ведете, как будто поэт с нами надолго не задержится. Верховному Совету вы что намекали: как только покончим с Хайемом, Риаан запряжет андата в нашу телегу. Правильно сделали. Узнай глава Совета о ваших настоящих планах, и поход возглавил бы кто-то другой. Но ведь если следовать этой сказочке, то Риаан станет важной птицей и еще нас с вами переживет. Уж не обижайтесь, но вы перед ним пляшете, будто надеетесь, что он вас поцелует.

Баласар несколько раз перебросил яблоко из руки в руку и подождал, пока утихнет злость.

– Он мне нужен. Я потерплю, если какое-то время придется кланяться до земли и шаркать ножкой.

– Вот именно, какое-то время. Никто еще не видел, чтобы вы, как говорится, мочу с улыбкой пили. Люди ждут, что вы взорветесь, поставите его на место, а вы все терпите. Тут они и начинают задумываться – почему. Как так, неужели вам по душе всю жизнь унижаться перед этим прыщом? Рано или поздно они поймут: вы терпите, потому что конец недалек.

Баласар задумался. Надкусил яблоко, но оно оказалось кислым, безвкусным, как мел, и скрипело на зубах. Он зашвырнул его подальше. Яблоко шлепнулось на мостовую, где его подхватил мутный поток, и покатилось, мелькая то зеленым боком, то белой мякотью.

– Думаешь, Риаан догадывается? – спросил Баласар, помолчав.

Юстин фыркнул.

– Да он в отлив поверить не сможет, если выйдет на берег. Волны, мол, так его любят, что не уйдут! Вся беда в наших. Они поймут, что вы хотите его убить. А если поймут – проболтаются.

Юстин говорил правду. Баласар и в самом деле вел себя по-другому, не так, как если бы собирался оставить Риаана в живых. Советникам в Актоне не было дела до причуд поэта. Их взор застили мечты о силе богов, о магии на службе Совета. С такими устремлениями пренебречь опасностью нетрудно. А вот командиры и воины, знавшие Риаана, понимали, что ему нельзя верить. Точно так же они могли понять и то, что Баласар видел с самого начала, еще до рокового похода в пустыню: андат – опасное орудие, от которого лучше избавиться, как только в нем не станет нужды.

Но не раньше, вот что важней всего. Если у поэта ничего не выйдет, их ждет горькая участь. Баласар надолго задумался, не спеша взвешивая все, чем рискует. Наконец Юстин нарушил молчание.

– Позвольте мне отослать шлюху прочь, генерал. Я дам ей денег, чтобы пожила с полгода в деревне. Скажу, если покажется в городе, мы и правда ее голову на пику насадим. А так я принесу поэту свиное сердце, как будто мы ее убили. Ее хозяина предупредим. Я скажу ребятам, что это была ваша задумка.

– Опасная затея.

– У нас все затеи опасные, генерал. В конце концов, поэтишка это заслужил.

На востоке сверкнула молния. Прежде чем до них докатился гром, Баласар кивнул. Юстин простился с ним и шагнул за пелену ливня, чтобы внести еще одну крошечную поправку в грандиозный план Баласара. Маленькая торговка яблоками, похоже, заметила, что дождь стихает, накинула на русые волосы капюшон и выбежала из-под арки. Баласар некоторое время сидел не двигаясь. Тело наполнилось тяжестью, в которую превращается напряжение, когда не находит выхода. Его взгляд затуманился, белые стены домов потеряли отчетливость, поплыли мутью бесцветных оттенков, напоминая призраки укрытых снегом холмов.

Баласар попытался представить, что сказал бы Малыш Отт. Что бы он подумал о походе, о поэте, обо всех этих колесах и шестеренках, которые привел в движение Баласар. Если все пойдет, как задумано, он спасет мир от новой войны, от угрозы, что погубила Империю. Если его замысел провалится, он положит начало такой войне. Но что бы ни случилось, он уже принес в жертву Бэса, Ларана, Келлема, Малыша Отта. Те, кто его любил, ушли и никогда не вернутся. Те, кто еще жив и верен ему, тоже могут погибнуть. Его страну и народ, всех, кого он знал и кем дорожил – дряхлого отца, девушку, которую любил в юности, когда лепестки облетали с цветущих вишен, Юстина, Коула, – всех могла погубить его ошибка. Баласар гнал от себя такие мысли, боясь, что не выдержит их тяжести, но они все равно настигали его в минуты покоя. Он трепетал от ужаса перед собственным замыслом. И все-таки был уверен, что прав.

Баласар представил, что перед ним стоит Бэс и его широкое лицо расплывается в понимающей улыбке. Такой, какую не увидишь больше нигде, кроме как в памяти. Баласар приветственно поднял руку, тень поклонилась ему и ушла. Они бы поняли – все, чью кровь он пролил ради своей цели. А если бы даже не поняли, все равно пошли бы за ним. Потому что верили в него.

Когда Баласар пришел в библиотеку, один из его командиров, долговязый парень по имени Орем Котт, мерил шагами зал, буквально ломая руки от нетерпения. Баласар захлопнул дверь. Воин поклонился ему.

– Генерал! С вами хочет поговорить один человек. Я подумал, что лучше сразу привести его к вам.

– Чего он хочет?

– Это вожак наемников. Они пришли из Аннастера.

– Больше наемников мне не нужно.

– Уверен, вы все равно пожелаете его выслушать. Они прибыли из Хайема. Говорят, хай Мати прогнал их, и с тех пор они путешествуют в поисках работы.

– Он побывал в зимних городах?

– Прожил там много лет!

– Молодец, что привел его сюда. Пусть войдет. Кстати, – окликнул Баласар командира, когда тот был уже у дверей, – как его зовут?

– Аютани, генерал. Синдзя Аютани.

Синдзя понял, что недооценил обстановку, как только они прибыли в Арен.

Несколькими неделями раньше отряд пересек горный хребет, отделявший Западный край от земель, которые пусть и не принадлежали Мати и Патаю, но считались их негласными владениями. Молодые ополченцы радовались возможности размять косточки, поэтому Синдзя погнал их быстрее. На подходах к Аннастеру они начали жаловаться на усталость, и все-таки огонек в их глазах тогда еще не погас. Они сбежали из мягких, теплых постелей Хайема и попали в края, где на удар отвечали ударом, а не магической силой поэтов и андатов. Они получили возможность испытать себя в схватке с врагом.

Не считая Синдзи, из всего отряда в настоящих боях