Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Данат сидел в покоях отца и плакал. Вокруг него в беспорядке лежали бумаги. Множество листов, наверное целая тысяча, и все исписаны рукой Оты Мати. Данат поднял голову. На вздох Ана увидела, каким он был в детстве.

– Что это? – спросила она.

– Письма. Отец хотел, чтобы их сожгли вместе с ним. Их целый ящик, и все – к моей матери.

– Наверное, остались еще с тех пор, как он за ней ухаживал. – Ана села на пол, скрестив ноги.

– Он писал их после ее смерти.

Ана взяла страницу. Бумага стала хрупкой, тушь выцвела, но прочесть было легко.

Киян-кя, сегодня вечером исполнился год, как ты ушла. Мне плохо без тебя. Написать бы что-то возвышенное, вспомнить, какой хорошей ты была, найти мудрые слова утешения. Что-нибудь. Мне в голову приходила тысяча мыслей, но теперь, наедине с тобой, только и могу сказать: я по тебе тоскую.

Дети понемногу приходят в себя, но утихнет ли когда-нибудь их боль? Не представляю, каково пережить смерть родителей. Сам-то я рос без отца и матери.

Лишь одно меня успокаивает – горе досталось мне. Ведь если бы я ушел первым, ты страдала бы точно так же, как я сейчас. Моя печаль – расплата за твое избавление. Мне от этого не легче, по-прежнему безумно хочется увидеть тебя, услышать твой голос. Но я знаю, что мучаюсь не зря. Наверное, это все, чего я могу просить – чтобы у страданий был смысл.

Я люблю тебя. Очень люблю. Скоро напишу снова.

Ана сложила письмо, окинула взглядом тысячи страниц, тысячи посланий умершей императрице. Ее предшественнице.

– Что теперь с ними делать? – спросил Данат.

– Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Больше всех на свете, кроме наших детей.

– Знаю.

– Если ты бросишь эти письма в огонь, я от тебя уйду. Я не шучу, дорогой. Отца уже не вернуть. Сохрани их в память о нем.

Данат всхлипнул, закрыл глаза, прижал к коленям ладони. По щеке снова побежала слезинка. Ана осторожно стерла ее рукавом.

– Я тоже хочу их оставить. Очень хочу. Но ведь он просил.

– Он умер, любовь моя. Ему теперь все равно.

Когда муж наконец перестал плакать и затих в ее объятиях, солнце уже зашло. Комната превратилась в собрание теней. Ана и Данат пересели на кровать. От мягкой перины пахло свежестью и розами. Казалось, император ни разу на ней не спал. Ана гладила волосы мужа и слушала, как поют сверчки в садах. Данат задышал ровнее и глубже. Ана подождала, пока он не уснет покрепче, осторожно высвободилась, уложила его, а потом зажгла свечу и стала собирать письма.

И как происходит с цветами, так происходит и с людьми.

День был унылым и сумрачным, будто сама природа оплакивала Оту Мати. Над городом висели низкие серые тучи, моросил дождь, закрывая все туманной пеленой. Траурные полотнища и камни потемнели, молодая листва деревьев утратила краски. От погребального костра шел противный запах минерального масла и смолы. Факелы шипели, потрескивали, когда на них попадали капли.

На площади собралось великое множество людей. Шептальников не хватало, чтобы донести речь молодого императора до края толпы. Если у нее вообще был край. С черного возвышения Данат не мог разглядеть, где кончается море лиц. Голоса сливались в непрерывный гул, похожий на ворчание далекого грома.

Ота Мати умер, и что бы ни чувствовали эти люди – горе или торжество, – никто не остался равнодушным.

Ана сидела рядом с мужем и держала его за руку. Калин в белых одеждах с алым поясом замер в растерянности. Глаза мальчика перебегали с одного на другое. Что так взволновало сына? Огромная толпа? Или понимание того, что отец теперь – не регент, а настоящий император и когда-нибудь сам Калин займет его место? Смерть деда? Наверное, все сразу.

Данат встал и подошел к краю возвышения. Толпа зашумела, мало-помалу крики смолкли, и над площадью повисла жутковатая тишина. Данат вынул из рукава несколько листов – свою речь.

– Мы говорим, что весной цветы распускаются вновь, но это не так. Мир возрождается, это правда. Но правда и в том, что у возрождения есть цена. Даже если цветы питает старый корень, сами они приходят в мир впервые. Они не познали еще ни холодов, ни бурь.

Цветок, увядший в прошлом году, увял навеки. Его лепестки осыпались навсегда. Цветы не возвращаются – их сменяют новые. Такова расплата за вечную жизнь.

И как происходит с цветами, так происходит и с людьми.

Данат умолк. В тишине слышались только голоса шептальников, повторявших его слова. Молодой император увидел перед костром Идаан и Семая. Старый поэт был мрачен. Идаан то ли недоумевала, то ли злилась на что-то, а может, просто ушла в себя. Как всегда, по лицу невозможно было понять, что у нее на сердце. Данат заметил уже не в первый раз, как она похожа на Оту.

Дождь стучал по странице, словно хотел напомнить о незаконченной речи. Тушь начала расплываться, и Данат продолжил:

– Мой отец основал Империю. Такого не совершил никто из ныне живущих. Мой отец женился, растил детей, боролся за их счастье – как многие в Хайеме и Гальте, в Эймоне, на Бакте или в Эдденси.

Отец появился на свет, прожил свою жизнь, умер. И это судьба всех людей на свете. Всех без исключения. Вот за это, пожалуй, он и заслуживает наивысших почестей.

По листу бежали темные ручейки, слова расплывались. Данат взглянул в серое небо, вспомнив о письмах отца. Тот страницу за страницей говорил то, чего не высказать. К чему эта длинная речь? Данат сложил листы и спрятал их в рукав.

– Я любил моего отца. Мне тяжело смириться с потерей.

Он спустился по широким ступеням. Какой-то слуга подал ему факел. Молодой император медленно пошел вокруг костра. Волосы промокли, по лицу стекали холодные капли, он весь пропах этой моросью. Данат прикасался к поленьям факелом, и они вспыхивали, в ноздри била вонь минерального масла.

Пламя загудело. К небу поднялся столб дыма, унося с собой прах Оты Мати. А над толпой и погребальным костром, над дворцами и городом летели белые лепестки цветущего миндаля, будто возвещая о том, что в мир наконец пришла весна.