Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

на Бакте девочка ударилась о камень, ее рана заживет. Если какой-то эймонец в юности сломал ногу и кость плохо срослась, утром он встанет и не почувствует боли. Пусть исцелятся все. Повсюду. Сейчас.

– Эя Мати, – с улыбкой произнес Израненный, – девочка, которая спасла мир. Ты и в самом деле желаешь всем добра? Или тебя просто мучает раскаяние за то, что вы погубили целый народ?

Она не ответила, и андат снова замер. В его глазах сверкнула злоба. Маати тронул Эю за руку, но та рассеянно отмахнулась, точно от собаки, которая не вовремя поластилась к ней. Израненный зашипел и отвернулся. Только сейчас поэт заметил, что зубы у существа острые. Эя расслабилась. Маати сел; теперь дышать было намного легче. Израненный повернул к нему голову. Белки андата налились чернотой, глаза стали похожи на акульи. Поэт содрогнулся. Он никогда не видел, чтобы андаты меняли облик. Ему стало жутко. Эя неодобрительно хмыкнула, и ее раб изобразил позу раскаяния.

Поэт задумался, каково это – управлять мыслью, столь изменчивой и гибкой, столь яростной и жестокой. И как только мы могли подумать, что эта сила способна творить добро? Пока Эя владеет андатом, ей придется непрестанно его сдерживать. И за эту жертву тоже в ответе Маати.

Но Эя решила иначе.

– Это все, – сказала она. – Ты свободен.

Андат исчез. Его халат, струясь, лег на пол сине-золотой лужицей. Пахнуло раскаленным камнем, точно в ночь вырвалось дыхание ада. Все молчали. Маати опомнился первым.

– Что ты наделала? – прошептал он.

– Я целительница, – твердо сказала Эя. – Если бы рядом все время была эта мерзость, я не смогла бы работать. И кто разрешил тебе сесть? Ложись немедленно, или я прикажу воинам силой тебя удерживать. Нет, молчи, пусть тебе хоть в тысячу раз лучше. Давай-давай.

Поэт улегся и стал смотреть в потолок. В голове была дурманная пустота. Кирпичики, покрытые эмалью, расплывались – то ли света факелов не хватало, то ли глаза опять стали подслеповатыми. Слабенький ветерок приятно гладил лицо, каменный пол совсем не казался жестким. Все говорили вполголоса – наверное, оберегали покой Маати, а может, еще не пришли в себя. Мир доселе не знал такой ночи, как эта. И вряд ли узнает.

Эя освободила андата. Боги! Сколько усилий они потратили, сколько всего пережили, а она просто отпустила его!

Вернулся Данат. Эя впихнула в рот Маати пригоршню разных трав, которые оказались еще противнее первой, и велела держать их под языком. Идаан с воином выволокли тело Вандзит. Утром его надо сжечь, подумал Маати. Эта несчастная безумица принесла миру много зла, и все-таки нельзя оставить ее без погребения. Даже олень заслуживает милосердия, Идаан ведь говорила что-то такое.

Он не заметил, как уснул. Эя тихонько потрясла его за плечо, помогла сесть. Пока она сравнивала пульс в его запястьях и проверяла, как приливает к пальцам кровь, поэт выплевывал черные листья. Рот совсем онемел.

– Мы сделаем тебе носилки, – сказала Эя и прежде, чем Маати успел возразить, прижала к его губам ладонь.

Он изобразил позу подчинения. Женщина встала и пошла к огромным бронзовым дверям.

Сзади послышались шаги, знакомые, как старая песня.

– Ота-кво, – позвал Маати.

Император сидел на краю возвышения, уперев локти в колени, сгорбленный, бледный.

– Никогда не получается, как я задумал, – обиженно проговорил он. – Никогда.

– Ты устал.

– Да. Боги свидетели, у меня больше нет сил.

Начальник стражи открыл тяжелые двери. Вошли четверо воинов с носилками из веток и веревочной сетки. Рядом шагала Эя. Один из тех, кто держал носилки сзади, попросил остановиться, и старший, бранясь, покрепче завязал несколько узлов. Поэт наблюдал за ними, точно это были танцоры и акробаты, развлекающие гостей на пиру.

– Прости меня, Ота-кво, – сказал он. – Я не хотел, чтобы все так вышло.

– Не хотел? А мне казалось, вы решили одолеть проклятие любой ценой.

Подмывало заспорить, но Маати сдержался. В темноте за огромным окном упала звезда – белой вспышкой чиркнула по небу и погасла.

– Я и представить не мог, как далеко все это зайдет.

– А если бы мог? Если бы предвидел, какой будет расплата, бросил бы свою затею?

Ота не обвинял его и не злился. Он просто не мог найти ответ, и Маати вдруг понял, что и сам его не знает.

– А если бы я попросил у тебя прощения?

– Маати-кя, между нами столько всего было. Не спрашивай, сейчас у меня сил нет. С того момента, как я встал утром, жизнь изменилась по меньшей мере дважды. Я думаю о прощении, но даже не понимаю, что значит это слово.

– А я понимаю.

– В самом деле? Тогда ты мудрее меня.

Поднесли носилки. Эя помогла Маати сесть, дерево и веревки заскрипели под его весом, но выдержали. От шага воинов он легонько покачивался, как ветка под ветром. За ними в темноте следовал император.

31

Свадьба Аны Дасин и Даната Мати состоялась в главном храме Утани в Ночь свечей. Народ заполнил все балконы, а на полу, где лежали подушки, не осталось ни одного свободного места. Тут собрались все, от знатных гальтов и утхайема до последнего огнедержца. Было жарко и душно, точно в амбаре; в воздухе стоял густой запах благовоний и духов. Император сидел в кресле, глядя на море лиц. Многие гальты надели траурные одежды. Как ни странно, их примеру последовали и некоторые из его подданных. Ота подозревал, что дело тут не столько в скорби по умершим, сколько в недовольстве брачным союзом. Правда, это не слишком тревожило императора. Таких забот у него были сотни.

Гальтская церемония уже закончилась – под заунывную песню рис окропили вином, – правда, что символизировало это действо, император так и не понял. Настало время для хайемского обряда. Ота незаметно подвинулся, стараясь не подать виду, что ему неудобно, хоть и знал: все взгляды Утани сейчас прикованы к возвышению.

Фареру Дасину был очень к лицу черный с охряно-красным халат. Рядом сидела Иссандра Дасин в гальтском наряде – желтом кружевном платье поверх алого. Перед родителями Аны стоял на коленях Данат.

– Фарер Дасин из Дома Дасинов, я склоняюсь перед тобой как перед старшим. Я склоняюсь перед тобой и прошу твоего согласия. Я хочу взять в жены дочь твоей крови, Ану. Если ты против, скажи об этом и прими мое извинение.

Храм зашумел, как пшеница под ветром – слова юноши повторяли шептальники. Невеста сидела на подушке по правую руку от родителей, а место Даната было подле