Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Маати шагнул к девушке и взял ее за руку. Ота подумал, что Ана вряд ли нуждается в утешении. На ее лице была написана не боль и не скорбь, а решимость.

– Они думают, что уговаривать Вандзит бесполезно, – сказал поэт. – Я очень постараюсь, Ана-тя. Клянусь, я…

– Возьмите меня с собой, – сказала Ана. – Меня она не испугается. Я хочу обратиться к ней от лица всех гальтов. Только я могу это сделать.

Все молчали. Идаан не то кашлянула, не то усмехнулась.

– Она сказала, чтобы я пришел один, – покачал головой поэт. – Если я приведу гальтскую девушку…

– Вандзит имеет право узнать о своих ошибках, – произнес Ота. – Пусть посмотрит, что натворила. Всем нам стоит задуматься о том, какие поступки привели нас сюда.

Маати взглянул на него так, словно впервые видел. На лице поэта было написано глубокое замешательство. Ота изобразил позу просьбы, обращаясь к нему как равный. Как друг – к старому другу.

– Возьми Ану.

Маати подвигал челюстью, будто пережевывал возможные ответы.

– Нет.

Ота сложил руки в жесте вопроса, давая поэту время подумать. Маати покачал головой.

– Я всегда верил тебе, Ота-кво. С детства приходил к тебе со всеми своими бедами, а когда тебя не было рядом, представлял, что сделал бы на моем месте ты. Но сейчас ты не прав. Я знаю.

– Маати…

– Положись на меня, – прошипел тот. – Хоть раз в жизни поверь мне. Ану-тя брать нельзя.

Император открыл рот, но так и не нашел, что сказать. Поэт стоял перед ним, тяжело дыша, точно мальчишка, который только что бегал с кем-то наперегонки или прыгнул в море с утеса. Маати бросил вызов Оте. Предал его. За всю жизнь он еще ни разу ему не отказывал.

На вздох Оте показалось, что они снова всего лишь дети. Он увидел в Маати ребенка, что замер, сжав кулаки и выпятив челюсть, перед старшим мальчишкой, испуганный и гордый своей неожиданной смелостью. Оте стало грустно и стыдно.

Он изобразил позу согласия, признавая решение Маати. Тот помедлил, кивнул и пошел к берегу. Идаан шепотом рассказала Ане, что случилось.

Киян-кя, закат уже скоро. Наверное, Маати обижается на меня. Все напуганы, но никому не хватает духа в этом признаться. Нет, я не совсем прав. Идаан не боится. Когда Маати отказался взять Ану Дасин на эту трижды проклятую встречу, сестра подошла ко мне. Она думает, если Вандзит убьет нас всех, то сама не проживет и года, погибнет от голода. Охотиться она не умеет. И не угадаешь, в чем Идаан найдет себе утешение. Все вышло не так, как я хотел, родная. Казалось бы, так просто. У нас были мужчины, которые могут зачать ребенка, женщины, которые могут его выносить. А теперь я посылаю самого ненадежного человека в мире спасать все и вся, взывая к разуму сумасшедшей. Был бы хоть какой-то способ этого избежать, я бы им воспользовался. Я пробовал убедить Маати, чтобы он взял с собой Ану Дасин, напомнил ему о старой дружбе. Я солгал. По правде говоря, я не знаю этого человека. Мальчик из Сарайкета, наш поэт из Мати превратился в старика, ослепленного скорбью и глупой надеждой. Он хочет вернуть прошлое и ни перед чем не остановится. Неужели он никогда не замечал, как прогнил наш старый мир, как он несправедлив и непрочен? Или просто забыл об этом?

Если б я мог повернуть время вспять, я сделал бы все по-другому. Женился на тебе раньше. Не поехал на север. Идаан и Адра захватили бы трон, и вытягивать мир из пропасти пришлось бы им, а не мне. Но тогда мы с тобой оказались бы в Удуне и провели вдвоем еще меньше дней, чем было нам отпущено. В этой игре нельзя победить. Наверное, к лучшему, что мы играем в нее лишь однажды.

Ты опечалилась бы, увидев, что стало с городом. Мне тяжело на это смотреть. Помню, Синдзя говорил, что сберег от гальтов твой постоялый двор, но я туда не ходил – смелости не хватило. Река все так же красива. И птицы поют, как раньше. Мы умрем, а они останутся. Мне так горько, что Синдзи больше нет.

Я давно хочу написать тебе одну вещь, милая, но никак не наберусь мужества. Мы тут все это знаем. Даже Маати, Ана и наша дочь. Все боятся говорить, и я тоже. Я могу поделиться только с тобой. Наверное, потому что ты уже умерла и тебе ничто не угрожает.

Родная моя, переговоры с этой девушкой – единственное, что нам осталось. И мы обречены.

Когда солнце зашло, Маати собрался в путь. На востоке мерцали первые звезды и черным рассветом вставала темнота, на западе небо из синего стало золотым и погасло. Трели и жалобные песенки дневных птиц сменились уханьем сов и таинственными ночными звуками. Река словно выдыхала, от нее веяло холодом, тиной и гнилью. Все окружили поэта. В сумерках и дрожащем свете факелов он выглядел старше Оты, а тот чувствовал себя древней развалиной.

Император смотрел в глаза Маати. Все хотел увидеть в нем подростка, с которым пил в чайных шумного ночного Сарайкета, но тот мальчик исчез без следа. Оба они исчезли.

– Я сделаю все, что в моих силах, Ота-кво, – сказал Маати.

Император хотел ответить, передумал, снова открыл рот, но слова не шли с языка.

– Никто не знает, что принесет нам завтрашний день, Маати-тя, – наконец произнес Ота.

Поэт кивнул. Они знали друг друга с детства, столько пережили вместе, что разойтись просто так было нельзя. Ота вспомнил Синдзю. Ему он так и не сказал последнего прости. Если им с Маати не суждено больше увидеться, нужно добавить что-то еще. Пусть хоть это расставание пройдет как надо.

– Мне жаль, что все так вышло.

Маати изобразил позу согласия, такую же неопределенную, как слова Оты. Воин вскрикнул и поднял руку, указывая вдаль, на темную зловещую громаду дворца. В широком окне, как раз над рекой, мерцал, будто упавшая звезда, золотистый огонек.

Ана и Данат держались поодаль, обняв друг друга. Идаан с мрачным лицом стояла среди воинов. Эя одиноко сидела у воды и прислушивалась к разговору. Ота заметил, что поэт задержал на ней взгляд, полный затаенной печали.

Маати зашагал прочь по разрушенным улицам, что тянулись вдоль реки. Фонарь в его руке подрагивал. Ота подсчитал, что поэт будет во дворце примерно через пол-ладони.