Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

но какое удовлетворение он принес. Теперь даже шагалось легче и плечи почти расправились. Маати с изумлением понял, что всю жизнь, сам того не замечая, тащил тяжелую ношу, а сбросил ее только сейчас.

Поэт шел по темным улицам один, потому что решил так сам.

Ветерок шелестел сухими листьями плюща, покачивал голые ветки деревьев. Тут и там порхали крылышки невидимых птиц. В холодном воздухе дыхание клубилось белыми облачками. Шептала, не умолкая, река. Свет фонаря выхватывал из тьмы то ржавый топор, то дверь, повисшую на гнилых кожаных петлях, то зеленые глаза какого-нибудь зверька. Из-под ног выбегали трещины, будто не время и запустение, а шаги Маати разрушали камни мостовой.

Они с Вандзит многое пережили вместе. Понимали и поддерживали друг друга. Она увидит, что это андат настроил Маати против нее. Дворец хая вырастал, но не становился ближе. Наконец – кажется, всего удар сердца спустя – Маати вошел в огромный внутренний двор. Мох и лишайники почти скрыли извивы узора из белых, красных и золотых плиток. Маати остановился и поднял фонарь повыше.

Когда-то все здесь было воплощением силы, великого искусства и непомерной гордыни. В черное небо уходили гигантские колонны. По обе стороны от входа возвышались бронзовые статуи мужчин, женщин и зверей, съеденные серо-зеленой патиной. Маати ступил под своды огромного зала, и огонек фонаря утонул во тьме, не осветив ни потолка, ни стен. Здесь не слышно было плеска реки. Где-то высоко прошумели крылья.

Поэт глубоко вздохнул – тлен, пыль, едва уловимая горечь дыма, которая не выветрилась даже спустя пятнадцать лет. Так пахнет мертвое тело прошлого.

Он пошел вперед. Пол был выстлан дубом и черным деревом. Влага и время сделали свое дело – лакированные дощечки покоробились, выскочили, и узор распался. Маати думал, что здесь должно быть эхо, но так и не услышал отзвука своих шагов.

Высоко слева мерцал огонек. Маати остановился, поводил фонарем. Огонек не сдвинулся. Значит, не отражение. Поэт направился к нему.

В сумраке уходила ввысь широкая лестница, на самой вершине горела свеча. Маати стал медленно подниматься, сберегая силы. Ему открылся новый зал, уже не такой огромный – поэт видел и свод, и стены. На другом конце горел еще один огонек.

Ковры под ногами давно истлели. Всюду лежали осколки зеркал и хрусталя – может, их не пощадили время и непогода, а может, враг. Следующая лестница, такая же длинная и трудная, сразу напомнила о жестокой бойне. В центре каждой ступеньки лежал человеческий череп. Когда Маати проходил мимо, в пустых глазницах скользили тени. Поэт надеялся, что эти страшные метки оставлены воинами Джайса, надеялся, но не верил.

Смотри, каждый из этих черепов – чья-то жизнь, прерванная гальтами, как будто говорила Вандзит. Мертвые головы были доказательством ее правоты. Ее почетной стражей.

Поэт мог бы и догадаться, куда приведут свечи. Величественные двери тронного зала были закрыты, но в щелки сочился свет. Глаза так привыкли к темноте, что Маати представилось, будто за створками полыхает пожар.

Когда-то чертог поражал своим величием. Он и теперь его не утратил. Арки, углы стен, тонкие, словно кружево, кованые решетки, в которых на подставках горело множество свечей, – все было продумано так, чтобы притягивать взгляд к возвышению и черному лакированному креслу. За ним открывалось огромное, от пола до свода, окно. Раньше, когда на троне восседал хай, город, точно плащ, простирался у него спиной. Сейчас этим плащом была тьма, а в черном кресле гулькал Ясный Взор.

– Не думала, что ты придешь, – послышался сзади, из полумрака, голос Вандзит.

Маати вздрогнул и развернулся.

Девушка совсем исхудала. Ее волосы были стянуты на затылке, но грязные прядки выбились, обрамляя бледное лицо.

– Что бы меня остановило?

– Страх перед возмездием.

Она вышла на свет. На плечах болтались шелковые лохмотья – истлевший за четырнадцать лет халат какой-то утхайемки. Голова девушки никла под невидимой тяжестью. Вандзит двигалась, точно дряхлая, измученная многолетней болью старуха. Она стала Удуном. Вобрала в себя войну, разруху и смерть. Дитя – нет, существо с телом ребенка – радостно взвизгнуло и захлопало в ладошки. Она содрогнулась.

– Вандзит-тя, – начал Маати, – давай поговорим. Не все еще потеряно.

– Вы хотели убить меня. Ты и твоя любимая отравительница. Если бы вам это удалось, сейчас я была бы мертва. О чем нам с тобой говорить, Маати-кво?

– Но ведь… должен… должен у нас быть какой-то выход.

– Чего ты ждал от меня? – Вандзит пошла к черному креслу, в котором сидел ее крошечный зверь. – Ты знал, что сделали со мной гальты. Неужели думал, что я получу такую власть и все забуду. Прощу? Надеялся, что это меня утешит?

– Нет. Конечно нет.

– Нет. А ведь когда я их ослепила, тебя это нисколько не волновало, правда? Это был мой выбор. Моя ноша. Если уж я решила взвалить ее на плечи, то мне ее и нести. Невинные женщины. Дети. Я их погубила, и ты видел в этом лишь справедливую кару, но я зашла слишком далеко. Я ослепила тебя. Всего лишь на пол-ладони обратила силу против тебя – и заслужила смерть.

– Это андат, Вандзит-кя, – сказал Маати. Голос его не слушался. – Они всегда строили козни поэтам, водили всех за нос. Коварство андатов ужасно. Мы с Эей…

– Ты слышишь? – спросила Вандзит, взяв на руки Ясного Взора, и тот посмотрел ей в глаза. – Это ты виноват.

Ребенок залепетал и взмахнул ручками. Девушка улыбнулась, словно какой-то невысказанной шутке, понятной только им двоим.

– Я думала, все встанет на свои места, – сказала Вандзит. – У меня будет ребенок, семья.

– Думала, что спасешь этот мир, – прибавил Маати.

– Что его спасешь ты, – ответила она голосом, полным холодного презрения. – Посмотри на меня.

– О чем ты?

– Смотри!

Ее лицо проступило отчетливей. Маати увидел пыль на щеке, поры, волоски тоньше паутинок. Сосуды красными лабиринтами покрывали белки ее глаз, а зрачки светились, как волчьи, отражая пламя свечей. Кожа девушки стала мозаикой, с каждым вздохом на ней трескались и рассыпались крошечные чешуйки. У корней волос и ресниц ползали мельчайшие насекомые.

Желудок Маати сжался, и поэта едва не стошнило. Он закрыл глаза и прижал к ним ладони.

– Умоляю, хватит!

Вандзит оторвала его руки от лица.

– Смотри на меня! – крикнула она. – Смотри!

Поэт осторожно приоткрыл глаза. Это было уже слишком. Перед ним стояла уже не девушка, а бескрайнее поле, на котором все двигалось, раскалывалось, дрожало. Маати чувствовал себя так, словно его швырнули в океан.

– Ты видишь мою боль? Видишь?

Нет, хотел сказать он, но горло сдавило. Вандзит оттолкнула поэта,