Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

— Ваша тоже, — сказал он.

Это были те же слова, что всегда. Петухов всегда так отвечал на любую оценку: «ваша тоже». Не из вежливости — из точности. Он считал, что честная оценка требует симметрии.

Краснов взял ручку. Подписал заявление. Поставил дату.

Петухов взял лист, сложил, убрал в карман. Встал.

— Геннадий Аркадьевич, — сказал Краснов.

— Да.

— Куда вы?

— Домой. — Петухов подумал секунду. — У меня дача под Жигулёвском. Жена давно просит заняться огородом. Я всё время говорил — некогда. Теперь — есть когда.

— Огород.

— Огород, — подтвердил Петухов. Без иронии. — Там тоже нужны точные расчёты. Сроки посева, температура, полив. Это системная работа.

Краснов смотрел на него — и вдруг увидел в этом что-то точное, петуховское. Огород как система, требующая аккуратных расчётов. Конечно. Иначе он не умел.

— Удачи с огородом, — сказал Краснов.

— Спасибо. — Петухов помял. — Если Власов будет спрашивать — я доступен. Первое время.

— Он знает.

Петухов кивнул. Пошёл к двери.

— Геннадий Аркадьевич.

Петухов обернулся.

— Приезжайте иногда. Не по делу. Просто так.

Петухов смотрел на него секунду.

— Приеду, — сказал он. И вышел.

Краснов сидел в тишине.

За окном был сентябрь — тёплый ещё, почти летний, листья только начинали желтеть. Завод шёл второй сменой. Власов сидел у себя, считал квартальный отчёт, не знал пока, что через месяц станет не и.о., а просто директором по финансам.

Краснов думал о Петухове.

Двадцать два года — это не срок работы, это другое. Петухов знал всё. Каждый бартерный договор, каждую схему, каждую задержку зарплаты. Он был тем человеком, который не только считал, но и держал — молча, методично, без того, чтобы это замечали. Краснов часто принимал решения, зная, что Петухов их удержит. Что цифры будут точными. Что если где-то закралась ошибка — Петухов найдёт.

Теперь этого не будет — в том смысле, что это перейдёт к Власову. Власов хороший. Петухов прав. Но это будет другой человек с другой историей, и первое время — первые месяцы — Краснов будет проверять то, что раньше не проверял. Это нормально. Это цена смены.

Он думал о том, как уходят люди, с которыми строил. Не уходят — завершают. Гаврилов умер в восемьдесят восьмом — он не уходил, просто кончился. Хаус уехал на пенсию — это было завершение. Теперь Петухов.

Каждый уход менял что-то неуловимое. Не структуру — структура оставалась. Что-то в ткани. В том, на что можно было положиться, не думая. Положиться на человека — не потому что ты его проверяешь, а потому что знаешь его двадцать лет, и знание стало телесным.

Климов ещё здесь. Рашидов здесь. Они не уходят — пока. Но когда-нибудь уйдут тоже. Это нормальное течение.

Краснов вспомнил Гаврилова. «Не останавливайся». Он слышал это в восемьдесят восьмом, на заводской территории, в день смерти учителя. Потом сам говорил это другим — Рашидову, однажды, в разговоре про усталость. Рашидов запомнил. Цепочка шла дальше, не потому что её специально выстраивали, а потому что слова, которые правда, прилипают и передаются.

Не останавливайся.

Краснов встал. Подошёл к окну. Двор, корпуса, небо над ними — то же небо, что в семьдесят седьмом, только он сам другой.

Петухов уедет на дачу под Жигулёвском и будет считать сроки посева. Климов будет строить новую линию окраски. Власов будет держать финансы. Рашидов будет в цехе три.

А он — он будет делать то, что следующее. Всегда есть следующее.

Он вернулся к столу. Техзадание Климова лежало раскрытым на двадцать третьей странице. Семьдесят страниц — и в них было будущее завода на ближайшие три года. Это требовало внимания.

Он взял карандаш и стал читать дальше.

Власов пришёл в конце дня — без стука, заглянул в дверь.

— Виктор Семёнович. Петухов сказал мне.

— Заходи.

Власов вошёл, сел. Молодой — тридцать один год, Краснов помнил точно. Тёмные волосы, очки, которые он снимал, когда думал, и надевал обратно, когда говорил. Сейчас очки были на носу.

— Я понимаю, что это большая ответственность, — сказал Власов.

— Понимаешь — хорошо.

— Я не уверен, что готов полностью.

— Никто не готов полностью, — сказал Краснов. — Петухов в семьдесят седьмом тоже не был готов полностью.

Власов помолчал.

— Он два года меня учил.

— Знаю. Я видел.

— Я буду спрашивать его — он сказал, что доступен.

— Спрашивай. Это правильно.

Власов снял очки, потёр переносицу.

— Виктор Семёнович. Петухов сказал мне кое-что перед уходом.

— Что?

— Он сказал: главное — не бояться говорить директору плохие новости быстро. — Власов смотрел на него. — Сказал, что это главное, что он понял за двадцать два года.

Краснов молчал секунду.

— Он прав, — сказал он. — Это главное.

— Я запомнил.

— Хорошо. — Краснов посмотрел на него. — Власов. Ты справишься. Не потому что уверен в тебе полностью — я ни в ком не уверен полностью. Потому что ты умеешь учиться и умеешь говорить плохие новости быстро. Этого достаточно для начала.

Власов надел очки.

— Спасибо.

— Не за что. Иди считай отчёт — он нужен в пятницу.

Власов встал. У двери задержался на секунду.

— Виктор Семёнович.

— Да.

— Петухов сказал ещё одно.

— Что?

— Он сказал: у Краснова всегда есть следующий документ. Это значит, что работа не кончается. Не бойся этого.

Краснов смотрел на него.

— Иди, — сказал он.

Власов ушёл.

Краснов остался один. За окном темнело — сентябрьские вечера короткие. Завод шёл своим ходом, Власов считал отчёт, Климов составлял техзадание, Рашидов был в цехе. Петухов ехал домой — может быть, уже думал про огород.

Краснов взял следующий документ.

Работа не кончалась. Это было правдой. И это было хорошо.

Глава 14

Андрей улетал в конце августа двухтысячного.

Не на стажировку — насовсем, или насколько получится. Он окончил технический в июне, получил диплом, провёл лето в Тольятти, потихоньку собирался. Нашёл место в небольшой инжиниринговой компании под Мюнхеном — через знакомого по переписке, с которым познакомился ещё на студенческой конференции. Компания занималась промышленной автоматизацией, место было не громкое, но настоящее.

Краснов узнал об этом в июне, когда всё уже было решено. Андрей пришёл вечером, сел, рассказал — спокойно, по-деловому,