Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

Деньги появились через десять дней — Власов нашёл схему через дилера, который взял партию машин под реализацию с авансом. Петухов, когда услышал, сказал: «Это то же самое, что я делал в девяносто третьем». Власов посмотрел на него. «Я знаю, вы рассказывали».

Климов принёс в октябре неожиданное.

— Виктор Семёнович. Входящий запрос от дилера из Екатеринбурга. Хотят пятьсот машин. Сразу. Предоплата.

— Пятьсот?

— Они говорят: иномарки встали, покупатели приходят, надо пополнить склад. — Климов помолчал. — Это не единственный такой запрос за последнюю неделю. Самара, Казань, Уфа. Рынок разворачивается.

Краснов смотрел на него.

Вот оно. Три месяца — почти день в день.

— Конвейер держит темп? — спросил он.

— Рашидов говорит — держит.

— Тогда берём всё, что можем закрыть. Власов пусть считает приоритет по предоплате.

Он вышел в цех в тот же день. Не по делу — просто прошёлся. Рашидов был у второго участка, увидел его, подошёл.

— Слышал, — сказал Рашидов.

— Что слышал?

— Что дилеры берут. — Рашидов смотрел на конвейер. — Значит, выдержали.

— Выдержали.

Рашидов кивнул. Отошёл к своим станкам.

Краснов стоял и смотрел на линию. Октябрь девяносто восьмого. Три месяца назад он сидел на обочине и слушал радио. Теперь — пятьсот машин из Екатеринбурга и ещё очередь за ними.

Смотреть издали и жить внутри — разные вещи. Он это знал. Но иногда то, что ты знал заранее, и то, что случилось на самом деле, совпадали точнее, чем ты ожидал. И тогда было странное чувство — не гордости, нет. Что-то тише. Удовлетворение от того, что расчёт оказался верным.

Резец попал в допуск.

Он повернулся и пошёл к себе. Работы было много — теперь другого рода, не выживание, а рост. Это было лучше.

Ряжских исчез.

Не совсем — он был в реестре, его девять процентов никуда не делись. Но с августа он не появлялся, не звонил, не присылал юристов. Петухов отслеживал реестр каждую неделю — движений не было. Климов через свои источники узнал, что у Ряжских были вложения в ГКО. Сколько именно — неизвестно, но, видимо, достаточно.

Краснов отметил это в тетради. «Ряжских — пауза. ГКО. Вернётся».

Вернётся — он в этом не сомневался. Но пока была пауза, и в паузе можно было работать.

Октябрь шёл к концу. Заказы росли — не лавиной, методично, по два-три дилера в неделю. Власов к ноябрю перестал приходить с тревожными лицами и начал приходить с другими лицами — деловыми, сосредоточенными, с другими вопросами: как наращивать объём, где узкие места, что надо расшить.

Это был правильный вопрос. Это был вопрос роста, а не выживания.

Краснов сидел однажды вечером с Петуховым — поздно, в кабинете, оба уставшие. Петухов пил чай. Краснов смотрел на октябрьскую темноту за окном.

— Геннадий Аркадьевич, — сказал он.

— Да.

— Мы выдержали.

Петухов посмотрел на него. Подумал секунду.

— Выдержали, — согласился он. — Опять.

— Сколько раз уже.

— Много, — сказал Петухов. — Я сбился со счёта.

Краснов усмехнулся.

— Это хорошо, что сбились.

— Почему?

— Значит, их было достаточно, чтобы сбиться.

Петухов помолчал. Потом тоже усмехнулся — редко он это делал, но когда делал, это было настоящее.

— Виктор Семёнович, — сказал он.

— Да.

— Следующий год будет лучше.

— Будет, — сказал Краснов. — Я знаю.

— Вы всегда знаете.

— Не всегда, — сказал Краснов. — Иногда просто говорю уверенно.

Петухов посмотрел на него — и не сказал ничего. Просто кивнул. Это был ответ.

Они допили чай. Завод за окнами шёл третьей сменой. Конвейер не останавливался.

Глава 12

Весной девяносто девятого Краснов понял, что выжили.

Не потому что кто-то сказал — просто в один день он шёл по заводу утром и поймал себя на мысли, что идёт и не думает об угрозе. Не о задержке зарплаты, не о поставщике, который придержит партию, не о Ряжских. Просто идёт и смотрит на цех, на людей, на линию. Как раньше — до девяностых, когда это было нормой.

Он остановился в цехе три у окна. Апрельский свет лежал на полу косыми полосами, пах металл и СОЖ, шёл конвейер. Это был просто завод, просто утро, просто работа.

Вот оно, подумал он. Вот чего не хватало семь лет.

Теперь можно было строить — не удерживать, не латать, не держать пальцами то, что расходится по швам. Строить. Это было другое по ощущению, и Краснов несколько дней ходил с этим новым ощущением, не говоря никому, просто привыкал.

Потом пришёл к Климову.

Климов сидел у себя с таблицами — он всегда сидел с таблицами, это было его нормальное состояние. Поднял голову, кивнул, показал на стул.

— Сергей Сергеевич, — сказал Краснов. — Покажи мне, где мы по качеству.

Климов открыл папку. Не ту, с которой приходил на экстренные разговоры, — другую, рабочую, потрёпанную по краям.

— Вот динамика за год. — Он положил лист. — Рекламации на тысячу выпущенных автомобилей: январь — четыре и две, февраль — четыре и один, март — три и девять. — Климов провёл карандашом по столбцам. — За тот же период объём производства вырос на двадцать три процента.

— То есть рекламации падают, когда объём растёт.

— Да. Это нетривиально. — Климов смотрел на таблицу. — Обычно при росте объёма качество проседает — люди торопятся, контроль не успевает. У нас обратное. Я думал — почему.

— И?

— Система работает без меня. — Климов сказал это просто, без пафоса. — В том смысле, что мастера контролируют сами, не ждут, пока служба придёт с проверкой. Рашидов в цехе три ещё в девяносто шестом это поставил. Теперь расползлось на остальные цехи. — Он закрыл папку. — Это то, что вы строили с восемьдесят пятого года.

— Мы строили, — сказал Краснов.

— Вы начали. — Климов пожал плечами — не из скромности, а точности ради. — Начало важнее, чем кажется.

Краснов смотрел на таблицу. Четыре и две рекламации на тысячу — это был уровень, о котором в восемьдесят пятом он не мог думать без горькой иронии. Тогда было тридцать с лишним. Тридцать лет назад — по советским временам — это считалось нормой.