Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

— Сколько здесь человек? — спросил он по-немецки.

— Восемьсот примерно. Это треть от тех, кто смог прийти. Остальные — третья смена, не могли отпустить.

— Вы им тоже устроите?

— На следующей неделе, отдельно.

Хаус кивнул. Это было правильно, и он это понимал.

Краснов произнёс короткое слово — без пафоса, несколько минут. Сказал о двадцати годах, о том, что эти двадцать лет были разными, но завод стоит и работает, и стоит он потому что стоят люди в этом зале. Не директор, не план — люди. Зал слушал тихо, без подсказок, и хлопал в конце не потому что полагалось, а потому что было что хлопать.

Потом начался ужин, шум, разговоры. Дети побежали к сцене. Кто-то уже танцевал в проходе.

Хаус наблюдал.

— Это другое, чем в Штутгарте, — сказал он.

— В чём?

— У нас корпоративные вечера более… — он подбирал, — … дисциплинированные. Есть программа, все её соблюдают, в определённое время расходятся. — Он смотрел на зал. — Здесь никто не думает о программе.

— Здесь важно другое.

— Да. — Хаус помолчал. — Здесь важно быть вместе. У нас это потеряли. Или, может, не было никогда — не знаю. — Он взял стакан, повертел в руках. — Краснов, а что они пьют?

— Водку.

— А вы?

— Компот.

Хаус посмотрел на него. Потом на компот.

— Разумно, — сказал он.

Шуфутинский вышел на сцену в половине девятого.

Хаус увидел его раньше, чем зал отреагировал, — повернулся к Краснову:

— Кто это?

— Певец. Михаил Шуфутинский. Популярный.

— Он в пиджаке с блёстками.

— Да.

— Это… принято?

— В девяносто седьмом — да.

Хаус кивнул с видом человека, который принял факт к сведению.

Шуфутинский запел. Первая песня — Краснов не знал названия, что-то про осень и про прошлое, мягкое, немного щемящее. Зал затих. Потом вторая — живее, и несколько пар вышли танцевать. Третья — и уже половина зала стояла, и Рашидов, которого Краснов никогда не видел танцующим, стоял со своей женой у дальнего стола и покачивался в такт.

Хаус смотрел на это.

— Он пел это в Америке? — спросил он. Шуфутинский жил какое-то время в эмиграции — Хаус, видимо, знал.

— Там тоже пел. Для эмигрантов.

— И вернулся.

— Вернулся.

Хаус помолчал.

— Странная судьба, — сказал он. — Уехать, чтобы петь своим за границей. Потом вернуться, чтобы петь своим здесь. — Пауза. — Получается, он всё время пел одним и тем же людям, просто они были в разных местах.

Краснов посмотрел на него.

— Хаус.

— Да.

— Это неожиданно поэтично для вас.

Хаус слегка пожал плечами.

— Я на пенсии, — сказал он. — У меня теперь есть время на поэзию.

В десять, когда зал гудел и на сцене шла третья по счёту медленная песня, Хаус сказал:

— Выйдем.

Они вышли на набережную. Октябрь, холодный, с ветром от Волги. Огни павильона сзади, тёмная вода впереди. Хаус закурил трубку — не торопясь, обстоятельно.

— Краснов. Можно последний раз личный вопрос?

— Да.

— Я работал с вами двенадцать лет. — Хаус пустил дым в сторону реки. — Я видел много директоров заводов. В Германии, во Франции, в Италии, в Японии — я ездил. Есть типажи. Производственник, который не понимает рынок. Рыночник, который не понимает производство. Финансист, которому завод — просто актив. Политик, которому завод — карьера. — Он повернулся к Краснову. — Вы ни один из этих типажей. Вы другой. Я пытался понять — какой. Двенадцать лет.

Краснов ждал.

— Немецкий, — сказал Хаус. — Вы говорите по-немецки так, как говорят люди, которые думали на этом языке. Не учили — думали. Это разница, которую слышно. Ваше понимание инженерной культуры — не книжное, не из командировок. Вы знаете изнутри, как это работает у нас. Не теоретически — телесно. — Он помолчал. — Это нельзя получить из отчётов и поездок. Это можно получить, только если жил там.

Краснов смотрел на тёмную воду.

— Я жил там, — сказал он.

Хаус помолчал. Долго — по его меркам, секунд пятнадцать.

— Когда?

— Давно. — Краснов помолчал. — Другая жизнь.

Хаус смотрел на него. Краснов видел, что тот что-то обдумывает — не сомневается, а укладывает. Хаус всегда так делал с информацией: сначала пауза, потом — на место.

— Это объясняет, — сказал он наконец. Те же слова, которые Краснов слышал от него в другом разговоре, давно.

— Что именно?

— Всё. — Хаус пустил дым. — Вы не типаж, потому что у вас два контекста. Вы видели это изнутри там — и изнутри здесь. Это редкость. Почти никто не видит оба берега одновременно.

— Почти, — сказал Краснов.

Хаус кивнул. Больше не спрашивал — ни как, ни когда, ни при каких обстоятельствах. Принял ответ таким, каким тот был: достаточным.

Это было в его характере. Хаус не давил на то, что не хотели раскрывать. Ему было важно понять — и он понял.

Они стояли ещё немного над рекой. Из павильона слышалась музыка — Шуфутинский пел что-то медленное, голос уходил в октябрьский воздух и растворялся над водой.

— Краснов, — сказал Хаус.

— Да.

— Это останется.

Те же слова, что в восемьдесят девятом, у проходной на Porsche Engineering. Краснов их помнил.

— Да, — сказал он.

Хаус выбил трубку о перила, убрал в карман. Поднял воротник.

— Холодно. Пойдёмте обратно. Я хочу ещё компота.

Краснов усмеялся.

— Пойдёмте.

Они вернулись в павильон. Зал гудел, танцевали, дети давно уже спали на составленных стульях в углу. Рашидов всё ещё стоял у дальнего стола, и жена его что-то говорила ему на ухо, и он улыбался — редко он так улыбался, Краснов видел это нечасто.

Хаус сел, налил себе компота, посмотрел на зал последний раз.

— Хорошие люди, — сказал он. Просто, без интонации. Как сказал бы про хорошую сталь.

— Хорошие, — согласился Краснов.

Они молчали и слушали музыку.

Утром Хаус уехал. У машины пожали руку — крепко, без лишних слов. Хаус кивнул, сел, закрыл дверь. Машина уехала.

Краснов стоял на стоянке и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом повернулся. Завод стоял за спиной — корпуса, трубы, утренний дым из вентиляции. Впереди был день, и в