Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

— Да, — сказал Краснов.

— А правда, что директор никогда домой раньше десяти не приходит?

— Правда, — сказал Краснов.

— Зачем тогда?

Колян засмеялся. Нина поставила перед Аней тарелку и сказала «ешь». Аня ела и листала книгу — одновременно, не переставая.

После обеда Колян повёл его в гараж. Небольшой бокс в кооперативном ряду — чисто, инструмент на крючках, на верстаке разложено всё по местам. Стоял чей-то «жигулёнок» первой модели, без капота.

— Карбюратор, — сказал Колян. — Сосед принёс вчера. Сегодня должен забрать.

Краснов подошёл, посмотрел. Карбюратор был снят и стоял на верстаке, разобранный наполовину. Краснов взял одну из деталей, покрутил в руках.

— Игольчатый клапан?

— Он. Износился, пропускает. Менять надо, но где найдёшь. Я пока зачистил, посмотрим.

— Это временно.

— Всё временно. — Колян взял деталь обратно, поставил на место. — Ты давно в руках что-нибудь не держал?

— Давно.

— Чувствуется.

— Что чувствуется?

— Держишь осторожно. — Колян не обидно это сказал, просто точно. — Раньше не так держал.

Краснов посмотрел на свои руки. Колян был прав — раньше он держал деталь как свою, теперь держал как чужую. Это случилось незаметно, за годы за столом.

— Ты скучаешь по станку? — спросил Колян.

— Иногда.

— Я бы скучал. — Колян взял тряпку, вытер руки. — У меня вот руки, и я понимаю, что делаю. А ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Это хорошо.

Они постояли в гараже молча — не потому что говорить было не о чем, а потому что молчать было нормально. Пахло маслом и металлом. Краснов вдохнул это — давний запах, привычный, из другой жизни, которая в каком-то смысле была той же.

— Колян, — сказал он.

— Да.

— Если с заводом у тебя совсем… ну, если совсем плохо станет — скажи.

— Ты мне место найдёшь?

— Найду.

Колян помолчал.

— Не надо пока, — сказал он. — Я справляюсь. Ты знаешь меня — я скажу, если надо.

— Знаю.

— Но спасибо.

Краснов кивнул. Это был правильный ответ. Колян никогда не брал того, чего не нужно, — это Краснов знал с семьдесят седьмого. Одно из немногих качеств, которое у людей почти не меняется.

Уезжал он в четвёртом часу.

Нина дала ему пакет — там было что-то завёрнутое в газету, плотно.

— Не надо, — сказал Краснов.

— Картошка с огорода, — сказала Нина. — У сестры брала, в деревне. Свежая.

Краснов взял. Спорить с Ниной было бесполезно в любые времена.

Колян вышел проводить во двор. Пожали руки.

— Ещё пять лет не жди, — сказал Колян.

— Постараюсь.

— Постараюсь — это не обещание.

— Обещаю, — сказал Краснов.

Колян кивнул. Обещанию он верил — не потому что Краснов не мог не сдержать, а потому что знал: тот не говорит «обещаю», если не собирается держать.

Краснов сел в машину. В зеркало видел, как Колян стоит во дворе и смотрит. Потом повернул на улицу, и двор пропал.

Он ехал обратно тем же путём — мимо ларьков, мимо рядов с куртками и термосами, через новый город, к заводу. Думал о том, что сказал Коляну: «устал». Первый раз за несколько лет сказал это вслух кому-то, кроме Риты. И ничего от этого не рухнуло, и завод не остановился, и небо не изменилось.

Просто сказал — и полегчало немного. Это было странно и одновременно не странно.

Колян такой человек. С ним можно было сказать то, что нельзя было сказать больше нигде — не потому что он хранил секреты, а потому что он не делал из этого ничего. Слышал, кивал, говорил что-нибудь простое и точное, и шёл дальше. Без драмы.

Краснов въехал в город. Впереди был завод — корпуса, трубы, свет в окнах третьей смены. Его завод. Его работа. Его следующие несколько лет.

Он ехал к нему, и внутри было чуть легче, чем утром.

Этого было достаточно.

Глава 9

Идея праздника принадлежала не Краснову.

Её принёс Рашидов — в марте, на плановом обходе, между делом, как он всегда приносил вещи, которые считал важными: без предисловий, просто как факт.

— Виктор Семёнович. Люди устали.

— Знаю.

— Нет, не так. — Рашидов остановился у третьего участка, повернулся к нему. — Они работают хорошо. Претензий нет. Но они пять лет живут как на войне — сначала путч, потом распад, потом ваучеры, потом бартер, потом задержки, потом схемы в закупках. Каждый год — что-то. — Он помолчал. — Люди должны иногда праздновать. Не потому что есть повод. Потому что без этого — сохнут.

Краснов смотрел на него.

— Ты про корпоратив.

— Я про то, что на нормальных предприятиях делают для людей. — Рашидов не любил слова «корпоратив» — иностранное, новое, непривычное. — Собрать всех. Накормить. Дать музыку. Показать: мы живы, мы держимся, и это можно отпраздновать.

— Это деньги.

— Деньги, — согласился Рашидов. — Но правильные деньги. Я видел, как после Женевы в восемьдесят пятом люди работали. Вы помните?

Краснов помнил. После возвращения с Женевского автосалона завод работал по-другому — не быстрее, а с другим ощущением себя. Как будто кто-то показал им: то, что вы делаете, — это не стыдно, это можно показывать миру.

— Помню, — сказал он.

— Вот. — Рашидов кивнул. — Праздник делает то же самое. Только дешевле, чем Женева.

Краснов думал об этом три дня. Потом позвонил Хаусу.

Хаус к тому времени уже официально вышел на пенсию — это случилось в начале года, тихо, без церемоний, как он всё делал. Краснов узнал из короткого письма: «Ухожу с первого января. Если будете в Штутгарте — заходите». Он тогда ответил, что в Штутгарте в ближайшее время не будет, но приглашает Хауса в Тольятти — осенью, на юбилей завода, двадцать лет с начала производства.

Хаус ответил через неделю: «Приеду».

Это было неожиданно. Краснов не был уверен, что тот согласится, — Хаус не любил церемоний, дальних поездок, многолюдья. Но, видимо, двадцать лет — достаточный повод даже для Хауса. Или он просто хотел попрощаться с заводом, который наблюдал издали все эти годы.

Праздник назначили на октябрь. Петухов составил смету, поморщился, подписал. Площадку нашли на набережной — большой крытый павильон, который обычно стоял закрытым. Рашидов