Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

Со звездой получилось через знакомого в самарской филармонии. Михаил Шуфутинский — тот в девяносто седьмом активно ездил по России, возвращался, как он сам говорил, к своим. Запросил немало. Краснов подписал — Петухов смотрел на сумму с видом человека, который сделал всё, что мог, и теперь умывает руки.

— Это оправдается, — сказал Краснов.

— Я верю вам, — сказал Петухов. — Просто больно смотреть.

Хаус прилетел за два дня до праздника.

Краснов встретил его в аэропорту Самары. Хаус вышел из зоны прилёта один, с небольшим чемоданом, в той же манере, с которой делал всё: без лишних движений, по прямой линии к цели. Выглядел он — Краснов смотрел на него и отмечал — старше, чем в прошлый раз, но не слабее. Просто старше, как стареют хорошие станки: точность та же, только металл чуть темнее.

— Хаус.

— Краснов. — Они пожали руки. Хаус оглядел его коротко. — Вы выглядите как человек, который не спит достаточно.

— Я и не сплю достаточно.

— Это плохая практика.

— Я знаю. Машина здесь.

Они ехали через Самару молча — Хаус смотрел в окно. Краснов не заполнял тишину, он научился этому с первых совместных поездок: Хаус смотрел, думал, формулировал, и мешать этому не стоило.

— У вас изменилось, — сказал Хаус наконец.

— Что именно?

— Не знаю ещё. — Он продолжал смотреть в окно. — Ларьки везде. Реклама. — Пауза. — В восемьдесят девятом этого не было.

— В восемьдесят девятом многого не было.

— Да. — Хаус помолчал. — Люди выглядят… — он подбирал по-русски, — … беспокойными. На улице. В аэропорту.

— Время беспокойное.

— Время везде беспокойное. — Хаус повернулся от окна. — Но здесь это видно на лицах. В Германии люди беспокоятся внутри. Здесь — снаружи.

Краснов усмехнулся.

— Это наблюдение или диагноз?

— Наблюдение. Диагнозы — не моя специальность.

На следующий день Краснов провёл его по заводу.

Не официально — без свиты, без программы. Просто прошли. Хаус шёл медленно, останавливался, смотрел — на станки, на оснастку, на людей. Иногда что-то спрашивал — технически, конкретно. Краснов отвечал. Рашидов встретился им в цехе три, пожал Хаусу руку, сказал несколько слов — Хаус ответил по-немецки, и Рашидов кивнул, не понимая языка, но понимая интонацию.

У линии сборки Хаус остановился надолго.

— Здесь изменилось, — сказал он.

— Операционные карты, — сказал Краснов. — Переписали в восемьдесят втором, потом ещё раз в восемьдесят восьмом. Последовательность операций, допуски, контрольные точки.

— Я вижу. — Хаус смотрел на линию. — Движения стали экономнее. Рабочие не ищут инструмент, он там, где должен быть. Это не само по себе. Это система.

— Это Рашидов и его мастера.

— Нет. — Хаус повернулся к нему. — Рашидов исполняет. Система — ваша. Рашидов делает её живой. Разница важная.

Краснов не ответил.

Они вышли покурить на технический двор — Хаус курил трубку, редко, по привычке, не для никотина. Закурил, пустил дым, посмотрел на корпуса.

— Краснов. Я был в Москве два дня назад, до вас.

— Знаю, вы писали.

— Я ходил по городу. Смотрел на людей. — Хаус помолчал. — Вы понимаете, я бывал в России много раз — в советское время, в перестройку, сейчас. Я вижу разницу. — Он пустил дым. — В советское время люди выглядели… не счастливыми, но устойчивыми. Как будто знали, что завтра будет похоже на сегодня. Это давало что-то. Стабильность, пусть бедную.

— Да.

— Сейчас в Москве это ушло. Люди смотрят… — он снова подбирал русское слово, — … сжато. Как будто ждут удара. — Хаус посмотрел на него. — Я видел такое в Германии в восемьдесят третьем, когда была безработица. Страх, который носят в теле.

— Здесь это есть, — согласился Краснов.

— Здесь это есть, — повторил Хаус. — Но вот что странно. — Он кивнул в сторону цехов, откуда они пришли. — Здесь — нет. На вашем заводе этого нет. Я смотрел на лица. Усталость есть. Озабоченность есть. Но этого сжатого страха — нет. — Пауза. — Это редкость для России сейчас. Я не ожидал.

Краснов молчал. Думал о Рашидове, который пришёл в марте и сказал «люди устали, но сохнут без праздника». О Коляне, который сказал «значит, не один». О том, что завод держался все эти годы не потому что Краснов был умнее других директоров, а потому что они все вместе — Петухов, Климов, Рашидов, тысячи людей в цехах — держали его одновременно.

— Это не я, — сказал он.

— Нет, — согласился Хаус. — Но без вас этого тоже не было бы. — Он выбил трубку о каблук. — Это ваша последняя большая работа, Краснов. Вы понимаете?

— Что значит последняя?

— Значит, что то, что вы построили, теперь работает без вас. Система не рухнет, если вы заболеете на месяц. Это и есть результат. — Хаус убрал трубку в карман. — Большинство директоров умирают нужными. Завод рушится — и только тогда становится ясно, что он держался на одном человеке. Это не успех. Это провал, который выглядит как успех. — Пауза. — У вас не так.

Краснов смотрел на корпуса. Осеннее небо, серое с просветами. Тридцать лет — его, плюс ещё двадцать лет этого завода до него — сложились вот в это: лица без сжатого страха, инструмент там, где должен быть, линия, которая работает, пока директор ходит по двору с немецким пенсионером.

— Спасибо, Хаус, — сказал он.

Хаус пожал плечами. Комплименты он давал редко и принимал благодарность за них ещё реже.

— Пойдёмте обедать, — сказал он. — Я с утра не ел.

Праздник начался в семь вечера.

Павильон на набережной вместил около восьмисот человек — рабочие, мастера, инженеры, часть административного персонала. Пришли с семьями: женщины в нарядных платьях, дети при галстуках, мужчины в пиджаках, которые явно надевали нечасто. Столы были накрыты — Рашидов договорился с заводской столовой и ещё двумя поварами. Не ресторанно, но по-настоящему: горячее, салаты, хлеб, графины с соком и с чем-то покрепче.

Хаус сидел рядом с Красновым за центральным столом, смотрел на зал с тем выражением, с каким смотрел на незнакомые производственные процессы: внимательно, без