Герой поневоле - Николай Бирюздин

— А зала всё та же, — сказал Мстислав, оглядев столовую. — Вот только серебра на столе, помнится, бывало больше.

— Бывало, — сказал дед.

— Ты меня-то хоть помнишь? — спросил меня Мстислав, когда разлили суп.

— Мне про вас рассказывали. Сам — не помню.

— Вот и славно. Худое, стало быть, тоже забыл, а худого было больше. — Он засмеялся первым. — А помнишь, я тебя мальцом на Крещенье в прорубь окунал? Лет пять тебе было, визгу стояло на всю усадьбу.

— Не помню.

— И правильно. Не было этого. — Он поднял ладони: сдаюсь. — Проверил, прости старика. Больно уж ровно ты держишься для человека без памяти.

— Лекарь велел его не теребить, — сказал дед. — Что вернётся — то вернётся.

— Молчу, молчу. — Мстислав повернулся к дочери и переложил ей на тарелку кусок со своей. — Про меня, чтобы ты не гадал, рассказывать недолго. Служу по казённой части, в губернском правлении. Двадцать лет перекладываю бумаги слева направо, к концу года — справа налево. Дослужился до того, что бумаги мне теперь носят другие.

— Живая душа в ведомостях, — сказал я. — Знакомое дело.

— Откуда бы? — Он поднял бровь, весело и цепко разом.

— Дом разбираю. Здесь опись ведётся с прошлого барина, я в ней который день сижу.

— Похвально. — Он отпил из рюмки. — Стало быть, читаешь. А ещё чем дни занимаешь, племянник?

— По кладовым ходит, — сказал дед. — Хлам смотрит. — И, помолчав: — Пятого едем в столицу. Поступать.

Вилка у Мстислава дошла до рта и вернулась к тарелке нетронутой.

— В Академию, — сказал он. — С че… — начало вопроса он проглотил гладко, почти без шва. — В добрый час. Смелое дело.

— С тем и едем, — ответил дед на вопрос, которого не прозвучало.

— Дорога нынче дорога́, — сказал Мстислав в тарелку, и трудно было понять, жалеет он нас или считает. — Ну да отцу виднее. Урожай-то как нынешний год?

— Стоит, — сказал дед.

— А лес за оврагом? Помнится, его ещё при мне продать сговаривались.

— Стоит и лес.

Спрашивал Мстислав учтиво, вполголоса, о том о сём, и всякий раз выходило — о хозяйстве. Дед отвечал одним словом, и слово это было «стоит». Со стороны разговор был скучнейший; я слушал его, как слушают чужую приёмку, и отмечал про себя, что опись имущества можно снимать и так — за супом, не вставая из-за стола.

Девочка тем временем таскала с блюда сушёные яблоки, по одному, каждый раз сверяясь с отцом. Отец видел и смотрел мимо.

* * *

— Пойдём, племянник, пройдёмся, — сказал Мстислав после обеда. — Покажу тебе сад, которого ты не помнишь. Смешно выходит: гость здесь я, а водить хозяина буду тоже я.

Сад начинался за конюшней и держался из последних сил: яблони стояли старые, обломанные снизу на высоту руки, дорожку между ними давно не подсыпали. Мстислав шёл по ней уверенно, тростью вперёд, и на выбоинах не спотыкался — ноги помнили, где что лежит, лет тридцать как.

— Вот здесь качели висели. — Он остановился у развилки старой ветлы и тронул тростью сук. — Верёвка перетёрлась ещё при мне, а сук, гляди-ка, стоит. Суки в этом доме вообще держатся лучше людей.

Дом он поминал через слово, и всякий раз со своей стороны: моё окно, наша с твоим отцом комната, я тут каждую половицу знаю — какая где скрипит. По ним, сказал, и выучился ходить тихо: от отца прятался, когда тот был во гневе. Слушать его было легко. Он рассказывал этот дом так, как рассказывают не чужое.

Про ногу я не спрашивал — про такое не спрашивают. Он заговорил о ней сам.

— Мы ведь с твоим отцом отсюда однажды сбежали. Мальчишками. Начитались «Землеописания» — там про северные промыслы красиво писано, про руды. Ушли в марте, вернули нас в апреле, с обозом. Твоему отцу — ремня. Мне — вот. — Он повёл тростью в сторону правого сапога. — Пальцы отняли, уездный лекарь резал, чем бог послал. Со службы меня списали раньше, чем успели куда-нибудь зачислить. А дворянин без службы, Дмитрий, — это буква без слова. Стоит и значит неизвестно что.

Сказано это было ровно, накатанной колеёй давнего рассказа. Кто кого сманил на север, в рассказе не значилось: ушли — и всё, вдвоём, сами собой.

— А про то, куда делось столовое серебро, тебе дед, разумеется, не рассказывал. И не расскажет. Так я расскажу, мне не жалко. Был у нас дядя — Константин, дедов младший брат. Человек умный, беспокойный, с деньгами. Ставил у себя в имении опыты, всю жизнь ставил, смертью и кончил: яма на месте флигеля и долги на весь род. Платил твой дед. Имением платил, серебром. Нашим с твоим отцом наследством, к слову, тоже. — Говорил он по-прежнему легко, только трость на слове «наследством» вошла в дорожку глубже, чем шла до того. — Ну да бог с ним. Промотать можно и без опытов, а тут хоть наука.

Буква с семнадцатой страницы «Начал» получила имя. Спросить у Константина. Опоздали с этим лет на двадцать.

Договорить ему не дала дочь. Она вылетела из-за угла конюшни, зажав что-то в кулаке, и с разбега вцепилась отцу в рукав.

— Папа! Смотри, что у лошадей было!

В кулаке оказалась подкова — рыжая от ржавчины, ей на обе руки тяжести. Мстислав присел; с его ногой это стоило труда, и присел он привычно: на дню он делает это, надо думать, раз двадцать. Подкову осмотрели вдвоём, всерьёз, с обеих сторон.

— Находка, — сказал он. — Подкова считается к счастью. Сама понесёшь или в карман?

— В карман.

Подкова ушла в карман сюртука и легла там без удивления — не первая.

Девочка посмотрела на меня снизу и спросила без подготовки:

— А ты правда всё забыл?

— Кто это тебе рассказал? — ровно спросил Мстислав.

— Вы с дедушкой в кабинете говорили. Я на лесенке сидела.

— Про лесенку мы побеседуем отдельно, — пообещал он.

— Не всё, — сказал я ей. — Худое забыл, хорошее осталось.

— А меня ты помнишь?

— Тебя я вижу первый раз в жизни. Это не «забыл». Это «ещё не знал».

Она подумала над разницей, разжала второй кулак и показала мне подковный гвоздь, тоже рыжий. Дала подержать. И забрала обратно.

— Пойдём, добытчица. — Мстислав поднял её на руки; вышло не с первого раза, и виду он не подал. — До ужина нам ещё лошадей навещать. Раз мы у них берём, надо и им что-нибудь снести.

Он понёс её к конюшне, и девочка что-то рассказывала ему в самое ухо, придерживая за шею, а он