"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

стоял над ними, громоздкий, неподвижный, но в этот миг казалось, что в его чёрном, испещрённом трещинами лице притаилась невидимая, тяжёлая угроза. Деревянные черты, искалеченные временем, тускло поблёскивали в просветах между тучами, и сама тень идола легла на собравшихся давящей, густой тяжестью, будто сама земля под ногами стала плотнее. В его ослепших глазах что-то угадывалось — то ли остаток былого могущества, то ли затаённая злоба, и не один из мужиков, глядя украдкой вверх, ловил себя на мысли, что Перун может в любую секунду повернуть голову, посмотреть в ответ, встретиться взглядом и спросить, кто же решился его свергнуть.

Мужики переглядывались, молча, осторожно, будто опасаясь лишнего движения, и каждая складка на их лицах стала чуть глубже, каждое дыхание — короче. В их глазах мелькала тревога, та самая, что скребла изнутри, не давая сделать ни шага, ни слова, пока не будет ясно, что идол и впрямь — всего лишь дерево, а не бог в гневе.

Владимир резко рявкнул, с такой злой нетерпеливостью, что звук словно подстегнул воздух, заставив дружинников и мужиков вздрогнуть, будто кто-то кнутом хлестнул не только тишину, но и каждого из них. Его голос прозвучал коротко, с раздражением и требованием, ни капли сомнения — и страх, уже начавший расползаться по толпе, сразу стал плотнее и беспокойнее.

— Чего вы трясётесь?! Дерево! Просто дерево!

— Да мы… — воин сглотнул. — Мы не трясёмся… мы… осторожно…

— Осторожно? — Владимир шагнул вперёд, схватил верёвку сам. — Если вы боитесь — я сделаю один.

— Княже, не надо! — несколько голосов сразу.

— Надо. — Он резко дёрнул верёвку. — Тяните.

Они навалились на верёвки, каждая ладонь вцепилась до боли, пальцы побелели, плечи дрожали от напряжения. Канаты натянулись, словно струны, — каждый мускул, каждый вдох дружинников стал слышен в давящей тишине, пока они тянули, будто вытягивали саму душу из этого чёрного громоздкого исполина. Кто-то стиснул зубы, кто-то дышал часто, срываясь на хрип.

Земля под ногами застонала, вдруг пошла рябью — мелкие камешки запрыгали, трава примялась, будто под нею что-то шевельнулось, рванулось в стороны. Массивный идол, сперва непоколебимый, медленно, со скрипом, начал покачиваться, и этот звук — то ли треск дерева, то ли рычание великана — прошёлся по толпе дрожью.

Толпа ахала, то тут, то там срывались вздохи, будто и вправду кто-то дерзнул бросить вызов старому, мрачному богу. Люди смотрели не отрываясь, то и дело отступая на шаг, словно опасаясь быть втянутыми в ту же самую, неведомую битву. Воздух наполнился беспокойством — плотным, горячим, как перед бурей.

Вдруг из глубины толпы, пронзительно и безудержно, закричала женщина. Крик её прорезал напряжённую тишину, вырвавшись наружу, как плач ребёнка или вопль птицы, — он был одновременно страхом, молитвой и упрёком всему происходящему. Толпа на миг оцепенела, но руки на верёвках не разжались.

— Не рушьте! Грех!

— Грех? — Владимир повернулся. — А то, что он молчал, когда…

Слова вновь застряли в горле — не успев родиться, они распались на части, оставшись только в глазах. Но одного взгляда хватило: женщина вдруг осунулась, быстро прижала ладони к губам, словно сама испугалась своего крика, и спрятала лицо в складках платка. Вокруг неё затрепетали плечи, кто-то бросил сочувственный взгляд, но никто не произнёс ни звука, будто боялись спугнуть нечто невидимое, что уже витало в воздухе.

Дружинники, сжав зубы, бросили на Владимира короткий взгляд и налегли на верёвки ещё сильнее. Дыхание их стало хриплым, разорванным, кто-то выругался сквозь зубы, кто-то стиснул пальцы так, что на костяшках проступили белёсые пятна. Верёвки заскрипели, тугие, словно готовы были лопнуть, и в этот момент чувствовалось, как напряжение — не только в руках, но и в воздухе, и в самой земле — достигло предела.

Идол качнулся — сперва едва заметно, чуть тронулся с места, но этой дрожи хватило, чтобы сердце у каждого забилось громче. Тяжёлый, испещрённый трещинами Перун медленно накренился, и по его боку пробежала длинная, неровная тень, словно предвестие чего-то страшного и неизбежного. Сухой треск прошёлся по холму, и все застыли в ожидании — в этом покачивании было что-то одновременно мятежное и печальное, будто само время сдвинулось с привычного русла.

— Ещё! — рявкнул Владимир.

— Он падает!

— Давай-давай-давай!

Резкий, сочный треск рассёк воздух, как выстрел — дерево не выдержало, что-то внутри идола сдалось, проломилось. По телу Перуна пробежала рваная, тёмная трещина, открыв на миг свежую, сырую сердцевину под закопчённой корой. Казалось, этот звук прокатился эхом по всему холму, по телам, по костям, заставив каждого невольно вздрогнуть.

Перун накренился сильнее — неуклюже, словно древний исполин, что много лет простоял в ожидании последнего удара. Его широкие плечи, огромная голова, когда-то грозная и величественная, теперь безвольно повисли, и тяжёлое дерево угрожающе зашаталось. Куски коры посыпались вниз, мягко глухо ударяясь о землю, как мёртвые листья.

Толпа закричала разом — крик разнёсся волной, дикий, неразборчивый, в нём звучал и ужас, и облегчение, и даже восторг перед тем, что человек осмелился сломать старое божество. Люди толкались, кто-то бросился вниз по склону, спотыкаясь, сбивая других, — над головами мелькали руки, платки, всплески паники. В глазах у многих плясал страх, смешанный с недоверием к происходящему: вот-вот идол должен был рухнуть, и никто не хотел оказаться под ним, никто не знал, что ждёт за этим падением — новая жизнь или только пыль и прах.

— Княже! — жрец взмолился. — Пощади! Это же…

— Я никого больше не щажу, — произнёс Владимир тихим, страшным голосом.

Идол рухнул, и в этот миг будто само небо содрогнулось — тяжёлое, неподъёмное тело Перуна обрушилось на землю с глухим, едва сдержанным грохотом. Удар прошёл по холму, раздался низким басом в груди, прокатился по ногам дрожью, будто земля вздохнула, принимая в себя древнего поверженного бога.

Столб пыли рванул ввысь, густой, серый, обволакивая всё вокруг мутной пеленой. Сквозь эту пыль слышались обрывки криков, плач, сдавленные вздохи — кто-то бросился на колени, лихорадочно крестясь, повторяя молитвы, кто-то закрыл голову руками, как будто защищаясь от чего-то незримого. Женщина разрыдалась, её всхлипы прорезали воздух, оглушая, словно колокол. Мужики молча смотрели на рухнувшего Перуна, в их лицах путался страх с растерянной надеждой, а в глазах у кого-то стояли слёзы.

Жрец, шатаясь, заслонил лицо ладонями и завыл, громко, почти звериным голосом. В этом вое звучало всё: и отчаяние, и бессилие, и злость, и молитва