"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

оборвался, даже самые дерзкие рты сомкнулись, не решаясь выдохнуть ни одного вопроса. В этих редеющих рядах не находилось ни одного, кто рискнул бы остановить князя, ни одного, кто бы спросил: куда он несёт свою тяжесть, зачем ему чужие, позабытые святыни, что он ищет среди пепла и холода, кому теперь принадлежит его сердце.

Даже самые любопытные, даже те, кто только что кричал, теперь молчали. Никто не спросил его, ни зачем ему всё это, ни почему в глазах его зияла холодная, бескрайняя пустота. Только ветер с реки шумел где-то в стороне, да звон старых колоколов разносился по воде — и этот глухой, протяжный звук казался единственным, кто осмелился говорить в тот миг, когда вся пристань, весь город, затаили дыхание перед человеком, ушедшим внутрь собственной тени.

Холм капища чернел под низким, как сажа, небом, весь усыпанный свежими следами огня — ещё с рассвета там жгли тряпки, догорающие факелы, чёрствые, закопчённые жертвенные плошки, что давно утратили свой блеск. Запах палёного висел густым туманом над землёй, стелился вниз, к Подолу, где дым резал глаза, въедался в волосы и одежду, пропитывал всё вокруг липкой тяжестью. Люди, сбившиеся вокруг холма тесной толпой, стояли, не смея приближаться, и перешёптывались глухо, исподтишка, с какой-то едва сдерживаемой тревогой, словно перед ними был не мёртвый идол, а хищный зверь, притворяющийся мёртвым и готовый в любой миг рвануться из петли.

На самом вершине холма высился Перун — глухой, тёмный, будто выплывающий из вечера, покрытый пятнами времени, с шероховатой, потрескавшейся древесиной, где когда-то светились краски, теперь слипшиеся в пятна и ржавчину. В подножии идола лежали сброшенные наспех верёвки, обугленные топоры, толстые дубины — всё, что до сих пор служило опорой или угрозой, теперь валялось, бесполезное, как старая игрушка. Люди переминались с ноги на ногу, тёрли пальцы, шаркали сапогами по сухой земле, бросали взгляды друг на друга, но ни один не решался сделать первый шаг.

Владимир поднялся вверх по склону — медленно, почти тяжело, не торопясь, будто каждое движение давалось через силу, как будто вёл он себя не на вершину, а на плаху: то ли свою, то ли чужую. Его лицо застыло в неподвижной маске, твёрдое, как выбитый из гранита обломок, а в глазах отражался холод стали, отражался чёрный дым, ползущий над землёй, и тревожная тишина толпы.

— Княже… — один из старших жрецов бросился вперёд, задыхаясь. — Княже, не нужно… нельзя так…

— Нельзя? — Владимир даже не посмотрел. — С каких это пор?

— Перун… это же… бог наш…

— Бог? — он наконец повернул голову. — Он где был? Ты мне скажи.

Жрец побледнел.

— Княже… бог не в…

— Не в чём? — перебил Владимир. — Не в теле? Не в дереве? Не в грозе? Где он был, когда…

Он резко оборвал себя.

— Назови мне место, где он был.

Жрец открыл рот, но слова так и не вышли.

— Я спрашиваю, — тихо повторил Владимир. — Где.

— В сердцах… людей…

— В сердцах. — Владимир кивнул. — Значит, идол тут не нужен.

Он резко указал на Перуна.

— Валить.

Толпа вздрогнула, словно ударила по ней внезапная волна — тяжёлая, ледяная. Где-то сбоку коротко вскрикнула женщина, и этот крик, разорвавший напряжённую тишину, будто дал команду страху: несколько женщин рухнули на колени, прижав ладони к груди, закрыв глаза, как будто пытаясь спрятаться от того, что вот-вот должно было произойти. Мужики, стоявшие плотной стеной чуть ближе к холму, остолбенели, позабыв даже о дыхании. В лицах застыли недоверие и растерянность, как у детей, внезапно оказавшихся в темноте.

Дружинники, прижав руки к поясам, переглянулись — быстрые, тревожные взгляды сверкнули в полумраке, где дым ложился тяжелым покровом. Кто-то незаметно сжал рукоять топора, кто-то — тонкие пальцы кинжала. На мгновение показалось, что всё вокруг остановилось: ветер стих, время замерло, а вместе с ним и сами люди, будто сделались частью пейзажа, деревянными фигурами среди валяющихся под ногами осколков жертвенных плошек.

И вдруг, словно выдохнув за всех, первым осмелился заговорить молодой воин. Его голос прозвучал неожиданно звонко, чуть дрогнув на первом слове, но тут же набрав твёрдость, словно юноша ступил за черту, где нельзя было больше пятиться назад.

— Княже… ну… может… попозже? Люди… боятся…

— Я тоже, — сказал Владимир. — И что?

— Так… так Перун…

— Перун? — он усмехнулся. — Если Перун такой сильный — пусть ударит.

— Княже… — другой дружинник нервно почесал щёку. — Ну а если… правда…

— Если ударит — я первый паду, — перебил Владимир. — Делай.

Жрец вскрикнул.

— Не смейте! Не смейте трогать Перуна!

Владимир повернулся к нему, лицо будто потемнело.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет… я… я прошу…

— Ты просишь за дерево? — спросил Владимир. — За бревно?

— Это не бревно!

— А что?

Жрец дрожал.

— Символ.

— Символ чего? — Владимир шагнул ближе. — Силы? Справедливости? Защиты?

Жрец кивнул, цепляясь за слова, как за ветки.

— Да. Да!

— Он меня не защитил, — тихо сказал Владимир. — Поэтому — валить.

— Княже…

— Заткнись.

Голос Владимира раздался резко, с силой хлёсткого кнута, расколов гулкую тишину на острые осколки. Его слова, обнажённые, будто раскалённый металл, прокатились по холму и ушли далеко вниз, в самую гущу толпы, где люди невольно вздрогнули, будто под этим голосом земля сама шевельнулась у них под ногами. Воздух задрожал, словно над полем промчалась грозовая туча.

Жрец, стоявший у самого подножия идола, вздрогнул и вдруг попятился, как будто от толчка невидимой силы. Его ряса зацепилась за выступ корней, подол мелькнул в копоти, рука, сжимавшая жезл, сдавленно дрогнула. На мгновение в его лице промелькнуло что-то звериное — суеверный ужас, сквозь который проступила обида и бессилие.

Дружинники, молчаливые, крепкие, переглянулись между собой, и, будто разом преодолев невидимый барьер, неуверенно двинулись вперёд. Их шаги звучали глухо, почти неслышно по залитой золой земле. Кто-то оглянулся на Владимира, словно ища в его лице разрешение, кто-то напротив — смотрел только перед собой, сжав челюсти. Они приближались к идолу с осторожностью людей, переступающих через порог, за которым неизвестность — настороженные, готовые в любую секунду отпрянуть или схватиться за оружие, но сдерживаемые чем-то большим, чем страх.

— Ну… давай за верёвку…

— Тяни с той стороны…

— Не… стой… он тяжёлый…

Перун