"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Пыжов волновался.

Он волновался всерьёз, ходил по приёмной и трижды спросил у меня, какие будут вопросы, и я трижды ответил, что не знаю.

Меня вызвали шестым.

Всё заняло одиннадцать минут.

Я вошёл, встал у торца стола. Инструктор орготдела — не Крайнов, а женщина лет сорока — зачитала учётную карточку: Лыткин Пётр Сергеевич, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, русский, образование среднее, механизатор, с ноября восемьдесят третьего бригадир комплексной бригады колхоза «Заря», кандидат в члены КПСС с двадцать восьмого марта восемьдесят четвёртого года.

Потом рекомендации.

Три рекомендации: Ситников, Дегтярёв — нет, Дегтярёв беспартийный; Ситников, Лапин и Кравцов Дмитрий Митрофанович, то есть Митрич.

Зачитали выдержки.

Вопросов задали четыре.

Первый: обязанности члена КПСС по Уставу. Ответил.

Второй: сколько платит взносов. Я ответил: три процента, семь рублей восемьдесят копеек с двухсот шестидесяти. Кивнули.

Третий: какие задачи стоят перед сельским хозяйством в свете Продовольственной программы. Я говорил минуты полторы, гладко, и это было настолько заученно, что мне самому было противно слушать.

Четвёртый задал первый секретарь.

— По зяби у вас девяносто один процент. Почему?

Вот это был единственный живой вопрос за всё бюро, и я на него ответил так же, как на собрании в феврале: снял два трактора на подвоз кормов, выбирал между двумя убытками, считаю, что выбрал правильно.

Первый секретарь кивнул.

— Учтём.

Проголосовали.

Единогласно, одиннадцать из одиннадцати, поднятием рук, и это заняло секунд восемь.

А потом была шутка.

Пошутил второй секретарь — фамилию его я тут не пишу, потому что человек был неплохой, — и пошутил он, глядя в мою учётную карточку, куда были подшиты рекомендации.

— Товарищ Лыткин.

— Да.

— Тут у вас в рекомендации товарища Ситникова, в третьем абзаце… — Он поискал глазами и нашёл. — «Проявляет склонность к самостоятельным суждениям, что при должном партийном руководстве может быть обращено на пользу».

Он поднял голову.

— Ну как, суждения не прошли?

Бюро засмеялось.

Засмеялось оно негромко и вполне добродушно, потому что фраза действительно была смешная и потому, что в девять сорок утра после шестого приёма подряд людям хочется посмеяться.

И я засмеялся тоже.

Вот это была самая паршивая минута за весь тот год.

Не двадцать девятое августа. Не разговор с Гуровым в кузнице. Не то, как я стоял и смотрел, как Ганин берёт ручку во второй раз.

А вот эта.

Я стоял в кабинете первого секретаря райкома, у торца стола, и смеялся вместе с одиннадцатью человеками над фразой из рекомендации, которую полтора года назад написал про меня Ситников.

Он писал её всерьёз.

Он писал её осенью восемьдесят третьего, ночью, я думаю, довольно долго, и он в неё вложил ровно то, что думал: что парень своевольный, что это может быть полезно и что за это надо ручаться.

Он за меня поручился.

Он написал про самостоятельные суждения в бумаге, которая идёт в райком, — а это, если понимать, что такое партийная рекомендация, поступок: рекомендующий отвечает за рекомендуемого.

И вот я стоял и смеялся.

Смеялся я, конечно, не над Ситниковым и не над рекомендацией. Я смеялся, потому что смеялись все, потому что было девять сорок, потому что через минуту мне должны были проголосовать, и потому что не смеяться было бы вызовом.

И это самое поганое.

Не то, что я предал, — я ничего не предал, и никто ничего не заметил, и Ситникову никто про это не рассказал.

А то, что я даже не заметил, как это сделал.

Я заметил через четыре часа, в кузове попутки, по дороге домой.

Партийный билет мне вручили в тот же день.

Вручили его в орготделе, буднично, под роспись в книге: билет номер такой-то, образца семьдесят третьего года, красный, с профилем.

Вручал Крайнов.

Он пожал мне руку, обронил «поздравляю» и тут же перешёл к делу, и делом было следующее.

— Лыткин. Про институт помнишь?

— Помню.

— Документы до тридцать первого июля. Экзамены в августе.

— В августе уборка.

— В августе у всех уборка. — Крайнов застегнул папку. — Заочники сдают в августе, потому что сессия зимой. Хочешь — езжай, не хочешь — не езжай, но потом не жалуйся.

Я взял билет и положил во внутренний карман.

Про билет надо сказать три вещи.

Первое: он был тяжелее, чем я думал.

Не в переносном смысле, а буквально: обложка плотная, коленкоровая, и в кармане пиджака он ощущался как предмет.

Второе: взносы.

Три процента с моих двухсот шестидесяти — это семь рублей восемьдесят копеек в месяц, девяносто три рубля шестьдесят копеек в год, и в первой жизни я именно из-за них и отказался.

Мне предлагали в семьдесят девятом.

Мне предлагали в конторе, в Ачинске, тридцатилетнему инженеру по снабжению, и я отказался, и отказался я вежливо и с формулировкой «не считаю себя достойным», а на самом деле — потому что девяносто рублей в год, а у меня двое детей и кооператив.

Так я и прожил беспартийным.

Прожил я беспартийным всю первую жизнь, и никакого ущерба мне это не нанесло, потому что снабженцу билет не нужен: