"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Он поставил рюмку.

— Он мне так и ответил: Кравцов, ты мне тут нужнее.

Он это выговорил ровно, без всякого выражения.

— И я тут был нужнее, — добавил Митрич. — Я четыре года на МТС один за троих. Я это знаю.

Помолчал.

— А орденов у меня нету.

И вот тут встал Семёныч.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, вторая степень, пехота, Ковель, сорок четвёртый.

Он встал, обошёл стол и подошёл к Митричу.

И выговорил ему четыре слова, и выговорил негромко, так, что слышали человек шесть, и я был одним из этих шести.

— Митрич. Ты нас кормил.

И всё.

И вернулся на своё место, и сел, и взял огурец, и больше в тот вечер ничего не говорил.

Митрич постоял ещё минуту и пошёл к другому столу.

Я в тот вечер сидел до одиннадцати и в основном молчал.

Молчал я потому, что мне было нехорошо.

Мне было нехорошо не от вина — я выпил рюмки четыре за весь вечер — и не от разговоров.

Мне было нехорошо от арифметики.

Я сидел за столом в спортзале школы, вокруг меня пели «Тёмную ночь», на пиджаках у восемнадцати стариков были ордена, столы ломились, гармонь играла, и всё это было настоящее и заслуженное.

А я считал дни.

Семнадцатое мая. Через восемь дней в газетах напечатают постановление, и ещё через две недели, с первого июня, в этом селе изменится то, чего ни один из этих трёхсот человек сейчас не может вообразить.

Я это знал точно.

Я знал дату, я знал формулировки, и я даже знал, что будет через два года и через три, — и я сидел за столом на сорокалетии Победы и держал это в себе.

Никакого желания сказать у меня не было.

Не потому, что нельзя, — а потому, что сказать это было бы просто глупостью: пришёл бы бригадир и объявил трёмстам гуляющим людям, что через три недели у них отберут водку.

Ему бы налили.

Я и сидел, и мне наливали, и я пил и пел вместе со всеми, и это, если разобраться, был последний такой праздник в Заречном.

Не последний День Победы, конечно.

Их будет ещё много, и в девяностом, и в девяносто пятом, и в две тысячи пятом, — но такого, как девятого мая восемьдесят пятого года, где на столах стоит бутылка на четверых и никто про это не думает, больше не было ни разу.

До пятидесятилетия из этих девятнадцати доживут четверо.

Про орден Отечественной войны надо сказать ещё одну вещь.

Эти ордена в восемьдесят пятом году выдали примерно двум с половиной миллионам человек, и в девяностые их стали называть юбилейными.

Называли их так с оттенком.

Оттенок был такой: настоящие ордена давали за подвиг, а эти — по списку, всем подряд, к дате, и, значит, они как бы и не совсем ордена.

Так рассуждали и в девяностые, и позже.

Я это слышал своими ушами раз двадцать, и один раз даже сам поддакнул — в году, кажется, девяносто седьмом, в конторе, в разговоре ни о чём.

А потом я всё-таки один раз подумал.

Подумал я вот что.

Наградные листы сорок первого — сорок пятого годов писали ротные и батальонные командиры, у которых на роту приходилось по три-четыре карандаша, и писали они их в тех условиях, в каких писали.

Кто-то писал каждый бой.

Кто-то не писал вообще, потому что не умел или потому что некогда, а потом его самого убивали, и рота оставалась ненаграждённой целиком.

Кому-то представление терялось в штабе.

Кого-то представляли к «Красной Звезде», а давали медаль, потому что квота. Кого-то не представляли ни разу за три года окопов, потому что он был подносчиком, а не пулемётчиком.

У Семёныча украли чемодан на пересадке в Новосибирске.

И в восемьдесят пятом году советская власть — не самая сентиментальная организация в истории — сделала единственную вещь, которую в этом положении вообще можно было сделать.

Она сказала: всем.

Всем, кто дожил. Без наградных листов, без ротных писарей, без квоты и без справки о ранении, которой нет.

Это, конечно, не то же самое, что орден за конкретный бой.

Это другое.

Это государство, которое через сорок лет признаёт, что учёт вело плохо, и закрывает вопрос единственным доступным способом — оптом.

Я на девятом мая восемьдесят пятого года смотрел на восемнадцать пиджаков.

И знал, что через десять лет это будут называть «юбилейными».

Домой мы с матерью шли в одиннадцатом часу.

Было светло — в мае у нас темнеет поздно, — и по селу шли люди, и из двух дворов слышалась гармонь, потому что после столов гуляли ещё по домам.

Мать шла молча.

Молчала она с самого митинга, и я догадывался о чём, и не заговаривал.

У калитки она остановилась.

— Петь.

— Ну.

— Дядька Фёдор двадцати лет погиб.

— Знаю.

— Ему б сейчас шестьдесят два было.

Она посчитала это, значит, сегодня — за столом или на митинге, — и посчитала правильно, и носила это весь вечер.

— Мам.

— Ничего. Пойдём.

И пошла в дом.

Десятого вышли