"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я ей ничего не сказал.

Не сказал ни тогда, ни потом, и она про эту связь, я думаю, не подумала ни разу за оставшуюся жизнь.

Она мазала руки ещё лет пять по привычке.

Глава 31

Первое июня пришлось на субботу.

Суббота — базарный день в райцентре и банный день у нас, и первое июня восемьдесят пятого года запомнилось в Заречном тем, что в этот день в сельпо было пусто.

Пусто было потому, что все закупились заранее.

Магазин работал как обычно, водку выложили в два часа, как теперь полагалось, и до семи вечера её взяли одиннадцать человек.

Одиннадцать за пять часов.

Для сравнения: двадцать третьего мая за те же пять часов её взяли шестьдесят два человека, и очередь стояла до крыльца.

Село сидело на запасе.

По моим прикидкам, к первому июня в Заречном лежало около шестисот бутылок, то есть по две с половиной на двор, и первые три недели этого хватало.

Про то, что будет, когда кончится, никто не думал.

Механика новых правил выглядела так.

Продажа с четырнадцати до девятнадцати. Не раньше и не позже, и в воскресенье тоже, потому что воскресенье у нас торговый день.

Лицам с двадцати одного года.

Не продавать в дни проведения массовых мероприятий, в дни выпускных вечеров, в дни призыва и в предпраздничные дни по решению исполкома.

И журнал.

Журнал — это была наша местная выдумка, точнее райповская: заведующей предписывалось при возникновении сомнений в возрасте фиксировать в тетради фамилию покупателя.

Людка завела тетрадь.

Тетрадь эту она вела с первого июня по сентябрь и записала в неё за четыре месяца двух человек, и оба раза это были приезжие.

Своих она в тетрадь не писала.

Своих она знала в лицо и по возрасту, и если пацану не хватало года, она ему просто не отпускала, и это работало лучше любой тетради.

С возрастом вышла отдельная история.

До первого июня продавали с восемнадцати. С первого июня — с двадцати одного.

В селе под это попали одиннадцать человек.

Одиннадцать парней от восемнадцати до двадцати, из которых шестеро работали в колхозе, двое учились, трое были в армии и попали под это заочно.

Пашке Гурову было девятнадцать.

Девятнадцать лет, работает в бригаде второй год, зарабатывает как взрослый, в августе прошлого года потерял на комбайне два пальца, — и с первого июня восемьдесят пятого года он не мог купить бутылку.

Он это, между прочим, воспринял спокойно.

Он вообще, как я к тому лету понял, воспринимал спокойно почти всё, и в этом была его сила и его беда одновременно.

А мужики в мастерской возмутились.

Возмутились они всерьёз, и аргумент у них был железный: если человек в восемнадцать идёт в армию и в восемнадцать женится, то почему он в двадцать не может купить.

Спорили об этом с неделю.

Кончилось это тем, что решение нашли за один вечер и без всяких споров: за Пашку стал брать Дудник.

За Славку Клюева — отец.

За остальных — кто-нибудь.

К июлю ни одна двадцатиоднолетняя граница в Заречном не работала вообще, и работала она только в райцентре, где продавщицы не знают людей в лицо.

Про то, как это выглядело со стороны, надо сказать честно.

Со стороны это выглядело как саботаж.

А на самом деле это было не саботажем, а тем, что в деревне называется «по-людски», и разница тут принципиальная.

Мужики не боролись с законом.

Им было решительно всё равно, что там написано в указе, и они его не обсуждали как явление и не осуждали власть.

Они просто решали задачу.

Задача была такая: есть Пашка Гуров, наш, работает второй год, руки нет. Есть правило, по которому ему нельзя. Значит, надо, чтобы за него брал кто-нибудь.

Всё.

Никакого протеста, никакой фиги в кармане, никакого «они там придумали, а мы тут выкрутимся».

Просто обход, немедленный и молчаливый.

Вот это, между прочим, и есть главное, чего не поняли те, кто писал постановление, и я это говорю без всякого злорадства, потому что сам бы не понял.

Сахар начал исчезать в июле.

Первые недели три после первого июня ничего не происходило: сахар лежал, брали как обычно, по килограмму-два.

В конце июня стали брать мешками.

Мешок — пятьдесят килограммов, и брали его в райцентре, в райпо, по договорённости, и первым, насколько я знаю, взял мужик с выселка — тот самый, который тридцать лет гнал.

За ним потянулись.

К середине июля в нашем сельпо сахар кончался за два дня после завоза, а завозили раз в две недели.

К августу Людка ввела по два килограмма в руки.

Ввела она это опять сама, без указаний, потому что иначе первые пять человек забирали всё, и опять никто не возмутился.

Талоны у нас появятся в восемьдесят восьмом.

Я это знал заранее и в июле восемьдесят пятого один раз про это подумал, глядя на пустую полку, и подумал коротко: началось.

Теперь про самогон, и это главное в этой главе.

В Заречном в мае восемьдесят пятого года гнали двое.

Мокеиха —