Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

Саверий назвал это трусостью, но с уважением.

Райнер Фальк — если это имя ещё можно было прикладывать к человеку, которого они вывели из хранилища, — лежал в задней комнате «Костяного Заклада», где раньше хранили ткани. Эльза настояла, что отдавать его храму нельзя: там слишком много процедур, которые умеют закрывать живого быстрее, чем лечить. Гильдии — тоже нельзя: они превратили бы его в главный предмет расследования. Пепельному надзору — тем более. Поэтому Райнер остался в лавке под странной временной формулой: живой свидетель с повреждённым именем, не подлежащий закрытию, изъятию, продаже, погребению или ремесленной пробе без согласия хранителей. Формулу составили вместе Саверий, Эльза, Луциан Верр и мастер Дорн. Каждый ненавидел в ней разные строки, поэтому Никон решил, что формула получилась почти честной.

Райнер не говорил.

Иногда открывал глаза.

Иногда смотрел на деревянную лошадку Тева, которую мальчик приносил ему дважды в день, ставил на табурет рядом с кроватью и говорил:

— Это не ваша, я просто показываю дорогу.

Иногда Райнер реагировал на имя. Не всегда. Если Никон произносил Райнер Фальк, его пальцы чуть двигались. Если Эльза говорила свидетель, дыхание менялось. Если Саверий, виновато глядя в сторону, называл его человек, которому я слишком поздно поверил, реакции не было. Возможно, потому что формулировка была слишком длинной. Возможно, потому что Райнеру ещё предстояло решить, хочет ли он вообще возвращаться в мир, где его имя сначала убили, потом использовали как ключ, а теперь пытались лечить теми же словами, которыми когда-то открывали протоколы.

Никон не торопил.

После всего, что они увидели, торопить живого человека стать удобным доказательством было бы почти преступлением.

Ильзу Клар нашли в разрушенном хранилище через день.

Не Мирана. Не Никон. Люди Гильдии и двое хранителей Эльзы, пришедшие по второму проходу, который открылся после падения фонаря. Матрона была жива. Кольцо первичного зелёного воска рассыпалось, но след на пальце остался. Она сидела среди обломков связок, прижимая к груди пустой футляр от печати временного хранителя детских записей, и повторяла, что дети без формы всегда погибают хуже, а город однажды ещё попросит вернуть порядок. Никон не знал, что с ней сделают. Гильдия требовала держать её как источник оценки. Храм — как нарушительницу архивного попечения. Пепельный надзор — как лицо, подлежащее закрытому допросу. Мёртвая улица предлагала просто отдать её Нелле на десять минут, но это предложение, к сожалению или к счастью, в протокол не внесли.

Человек в зелёной маске исчез.

Главный фонарь был разбит, но не все его осколки нашли.

Серые сборщики не исчезли тоже. Несколько низших исполнителей поймали в старых ходах, один сам сдался Гильдии, уверяя, что всегда был против торговли детскими следами, но до вчерашнего дня не находил удобной возможности проявить принципы. Саверий сказал, что такие люди обычно находят принципы между двумя запертыми дверями. Это записывать не стали, но мастер Дорн, кажется, запомнил.

Пепельный надзор отступил не потому, что признал вину, а потому что слишком много глаз смотрело.

Вельмарк не стал справедливым.

Но впервые за долгие годы некоторые учреждения начали действовать не так свободно, как привыкли.

Гильдия чистой пробы собрала закрытый совет на третий день.

Никона туда принесли почти силой.

Он хотел идти сам, но Мирана сказала, что человек, который на втором шаге держится за дверной косяк, не идёт, а красиво падает с задержкой. Саверий предложил нанять носилки и выставить счёт Гильдии как «расходы на доставку временного субъекта оценочного права». Луциан Верр, когда услышал это, долго смотрел на старьёвщика с выражением человека, который понимает шутку, но ненавидит мир, где она юридически возможна.

В итоге Никон дошёл сам, но под руку Мираны и под язвительный счёт Саверия, который вслух отмечал каждый шаг как доказательство «избыточной самостоятельности пациента».

Совет проходил не в Нижнем зале, а в узкой комнате с высокими окнами, где Гильдия предпочитала принимать решения, которые потом выглядели так, будто их всегда знали заранее. За длинным столом сидели мастера чистой пробы. Некоторые смотрели на Никона с откровенной ненавистью. Некоторые — с профессиональным интересом. Мастер Дорн выглядел так, будто за последние дни постарел ещё на несколько лет, но зато перестал сутулиться. Луциан Верр стоял у окна, не сидел. Возможно, чтобы показать, что не принадлежит полностью ни одной стороне. Возможно, потому что тоже не спал.

На столе лежал протокол Суда вещей, копии старых форм, результаты проверки пластин, перечень предметов, временные акты хранилища, записи о разрушении главного зелёного фонаря и отдельный лист с заголовком: О временном праве независимой оценки Никона Гравера по делу переписанных имён.

Один из мастеров, сухой человек с лицом обиженной печати, сказал:

— Гильдия не признаёт самовольное чтение заменой лицензии.

— Никто не требует общей лицензии, — ответил Луциан.

— Это опасный прецедент.

— Опасность прецедента не делает ложь чистой.

— Мы не признали ложь.

Мастер Дорн поднял старую пластину.

— Мы признали, что новые инструменты имели слепую зону, совпадающую с предметами дела. Если вы хотите называть это не ложью, предложите слово, которое не будет позорить ремесло.

Сухой мастер замолчал.

Другой сказал:

— Гравер связан с проклятыми предметами, лавкой сомнительной репутации и Мёртвой улицей.

Саверий поднял палец.

— Прошу внести: лавка репутации не сомнительной, а устойчиво плохой. Это разные категории.

— Господин Грош, — сказал Луциан устало.

— Что? Я защищаю точность оценки.

Никон почти улыбнулся, но вовремя вспомнил, что горло всё ещё болит.

Третий мастер посмотрел прямо на Никона.

— Вы понимаете, что Гильдия не считает вас своим мастером?

— Понимаю.

— Не даёт вам права работать вне указанного дела?

— Понимаю.

— Не принимает ваш метод без проверки?

— Понимаю.

— Не гарантирует защиту, если ваши действия выйдут за пределы протокола?

Саверий фыркнул:

— То есть Гильдия признаёт его достаточно, чтобы использовать, но недостаточно, чтобы отвечать. Восхитительно. Почти как рынок, только чище одеты.

Луциан бросил на него взгляд.

— Гильдия признаёт временное право Никона Гравера на независимую оценку предметов, связанных с делом переписанных имён, — произнёс он жёстко. — Потому что предметная цепочка была предъявлена публично и не опровергнута. Потому что старые пластины и новые дали расхождение. Потому что попытка закрыть дело как посмертное была разрушена обнаружением живого ключа. Потому что отказ от этого решения будет означать, что Гильдия чистой пробы предпочитает свою монополию истине, которую обязана проверять.

Слова легли на стол