Мазурик - Дмитрий Шимохин

Самое время брать их в ежовые рукавицы, пока они теплые и податливые, как пластилин. Демократия в такой момент — кратчайший путь к могиле. Здесь нужна диктатура.

Подойдя к бочке, я вскарабкался на нее и уселся сверху, свесив ноги. Высоко сижу, далеко гляжу. Психология — продажная девка империализма, но работает безотказно: кто выше, тот и прав.

— Слушайте сюда, бродяги, — начал я. Голос под низкими сводами звучал глухо, но весомо. — Теперь это наша нора, временная, но надежная. Жить мы здесь будем по-новому.

Выдержал театральную паузу, буравя взглядом каждого.

— Забудьте все, чему вас учили Кремень, Жига или кто там еще. Это были правила для терпил и кандидатов в покойники. И мы выстроим новую систему!

Уважаемые читатели, в связи с праздником будет перыв в вкладке глав. Буквально на 1–2 дня. Всех с наступающим новым годом! Здоровья Вам и Вашим близким!

С уважением, Дмитрий и Виктор!

Глава 9

Глава 9

— Чаво строим? — не понял Шмыга, тут же шмыгая своим вечно текущим, как Ниагарский водопад, носом.

— Порядок, говорю, строим, — отрезал я. — Первое и главное: я — вожак. Не пахан, не старшой, а вожак. Я — голова. Вы — руки. Я думаю, где достать жратву и как не сдохнуть, вы — исполняете. Мое слово — закон. Обсуждать будем потом, когда дело сделано.

Сивый мрачно кивнул и скрестил ручищи на груди.

— Кто вздумает бунтовать, крысить у своих или разводить разговоры — вылетит на мороз без штанов. Или в Неву с камнем на шее, если делов наделает. Уяснили?

Тишина была мне ответом.

— Второе. — Я загнул палец. — С сегодняшнего дня для нас нет никаких хороводов с торгашами, скупщиками и прочей шушерой. Мы с ними не якшаемся. Мы сами по себе. Третье. Есть такая штука, зовется «дисциплина». Водку, табак, карты — за борт. Увижу кого пьяного — дождусь, когда протрезвеет, и сломаю нос. Нам нужны ясные головы и быстрые ноги. Пьяный — значит мертвый. Или, что еще хуже, болтливый. Табак — вообще нахрен забудьте. Карты — только без интереса или на воздух. И, наконец, в-четвертых — обирать всех подряд мы не будем…

Кот, в котором еще бродил дух старой вольницы, все-таки не выдержал:

— Пришлый, ты, конечно, складно звонишь. Но не продохнуть. Вот говоришь — не обдирать. А жрать-то мы что будем? Если воровать нельзя и с барыгами дела иметь запрещено… Святым духом питаться? Или на паперти Христа ради просить?

По толпе прошел ропот. Желудки у всех были пустые, и перспектива голодной диеты во имя дисциплины никого не грела.

— Воровать можно. — Я криво усмехнулся. — Но смотря у кого. Обычных людей: работяг, баб на рынке, случайных прохожих — мы не трогаем. Украдешь кошелек у старухи — поднимется визг на весь квартал. Прибежит городовой, начнутся облавы. Да и что у нее брать, три копейки? Ей, может, и самой-то жрать нечего.

— А кого тогда щипать? — спросил Упырь.

— Шерстить будем «шерстяных», — жестко произнес я. — Тех, кто богат, и при этом сам нечист на руку. Барыг, которые обманывают людей. Приказчиков, ворующих у хозяев. Хозяев — они всегда обманывают простых. Казнокрадов. Воров, в общем. И знаете почему?

Все молчали, пытаясь понять, куда я клоню.

Усмехнувшись, я продолжил:

— Не поняли? Так я поясню. Если ты украдешь у вора или у жуликоватого приказчика — он не побежит жаловаться. Он сам в грязи по уши. Будет молчать и терпеть. Так и проблем меньше, и жирнее. Вспомните ту лавку: мы наказали гниду, взяли товар, и никто нас не ищет. Потому что у приказчика самого рыльце в пуху.

Кот задумчиво почесал затылок. В его глазах впервые за ночь промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Толково рассуждаешь, Пришлый, — медленно произнес он. — Шерстить шерстяных… В этом и правда есть резон.

— А теперь последнее. — Я выпрямился, чувствуя, что зацепил их. — Мы здесь не навсегда. Этот сарай, крысы, холод — все это временно. Моя цель — вытащить нас всех в люди. Не на каторгу, а в нормальную жизнь. Я хочу, чтобы через год вы ходили в сюртуках, жрали досыта и спали на чистых простынях в тепле, не ходили с оглядкой. Кто со мной — тот поднимется.

Повисла тишина. Парни переваривали. Для них, привыкших жить одним днем, перспектива чистых простыней звучала как сказка про молочные реки. Но сказка была красивая, черт побери. На фоне нашей реальности — самое то.

Увы, была у меня еще одна тема для разговора. Самая неприятная.

— Есть еще одна новость. Паршивая, — произнес я, внутренне напрягаясь. Сейчас, пожалуй, начнется…

Парни замерли, повернувшись ко мне. Плохих известий и так уже было предостаточно.

— Казарма моя — все, — бросил я в тишину. — Приют, где я раньше телепался, закрывают.

— Как закрывают? — встрепенулся Упырь.

— Насовсем. — Я зло сплюнул на доски. — Мирон Сергеевич, управляющий, выгреб кассу подчистую. Проигрался в пух и прах и сбежал, поджав хвост.

Я сделал паузу, давая им осознать.

— Старших, таких как мы, вышвырнут за ворота без паспортов. Большинство попадет прямиком в лапы к упырям вроде Козыря, девки отправятся на панель с «желтым билетом». А мелких… — Я понизил голос. — Мелких сдадут в казенный приют на Выборгской.

По рядам прошел тяжелый, надсадный вздох.

— Возьмем их под крыло, — жестко объявил я. — Не всех, конечно, весь приют мы не потянем — пупок развяжется. Но своих надо поддержать. Тем, кому совсем идти некуда, мы приютим. Будем греть, пока на ноги не встанут.

Кот медленно выпрямился.

— Пришлый, ты белены объелся? — Голос его был тихим, но злым. — Ты в кошель наш заглядывал?

— Верно, — глухо донеслось из угла, где сидел Упырь. — Нам бы самим выдюжить…