Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

– Пошли, – повторил мальчик и потянул ее за руку.

– Надо взять вещи, – отрешенно ответила она, подошла к креслам на первом ряду, сгребла свое пальто и куртку сына, черную матерчатую сумку в белый горох и, постоянно оглядываясь, поплелась к выходу. Мальчик в несколько больших шагов поравнялся с ней.

Ольга огляделась. Бо́льшая часть людей в пижамах оставалась на сцене. Кто-то из них улегся прямо на пол. Очередь человек в пять стояла у стола медсестры за справками, остальные расходились.

В сопровождении двух молодых женщин с достоинством баржи к выходу поплыла дама с первого ряда. Тот, о ком она басовито осведомлялась у Антонова, тем временем сосредоточенно отколупывал что-то от пола сцены ногтем большого пальца. Петр Алексеевич Чурилин – владелец хлебозавода, пивзавода и других предприятий, снабжавших город и окрестности продуктами, – скончался около десяти дней назад. Ольга выудила из кармана телефон, вбила в поиске соцсети «НаСвязи» хештег «чурилин», и ей высыпались недавние посты, все сплошь в трауре и грустных эмодзи. Фото возрастной дамы у могильной плиты с портретом бизнесмена и датами его жизни и смерти засветилось в посте одной из его дочерей, той, что промокала лицо. Подпись пестрела хештегами «папыбольшенет», «осиротели», «невыносимо». Обнаружилась и «черный бриллиант»: вид сверху на печальное лицо с идеальным макияжем и декольте, открывающее границу между загорелой и белой кожей. Ольга крутнула ленту вниз, до фотографий самого бизнесмена: спортивный, подтянутый, хоть и седой, всегда с улыбкой, то в обнимку с дочерями, то за партией в армрестлинг с сыном лет семнадцати (тем самым, что сидел на первом ряду по соседству с брюнеткой), то на селфи с молодой женой на фоне открытой двери самолета – на лицах счастье, за спинами рюкзаки с парашютами.

– Пошли. – Ольга убрала телефон и дернула Зойку за рукав.

Та обернулась, явив заплаканное лицо.

– Ну прости, – сказала Ольга племяннице, – мне нужно было их слышать.

– Я не про это, – всхлипнула Зойка. – Посмотри на нее. – Она махнула рукой на бабку. – Разве тебе ее не жалко? Она же как ребенок. Как она тут будет?

– Чего?! – Ольга уставилась на Зойку в недоумении. – Ты серьезно? А ты как будешь? Ты вообще знаешь, что она такое?

– Нет. – По лицу Зойки текли слезы. – Но она совсем не выглядит… опасной.

– Сейчас не выглядит. – Ольга решительно взяла Зойку за руку. – А потом что? Давай-ка подождем, пока уважаемые эскулапы… – Она холодно кивнула на Антонова. – …не изволят объяснить нам, что на самом деле происходит.

– Ты права, – кивнула Зойка, не переставая лить слез. – Но все равно ее жалко!

– Это гормоны. – Ольга решительно взяла племяшкину куртку с кресла и помогла ей одеться. – Ты в положении, вот тебе везде дети и мерещатся. Родишь своего – попустит, – приговаривала она, подталкивая Зойку к выходу. – И не вздумай вестись на звонки, письма, еще что-то. Сразу сообщай мне, поняла? – Она вытолкнула племянницу на ветреный апрельский день.

– А если бы, – всхлипнула Зойка, – а если бы это была… мама? Ты бы тоже не взяла?

Ольга застыла, как будто с ходу налетела на прозрачную дверь аптеки, как однажды впопыхах. Бам! – загудело воображаемое стекло.

– Но это не мама! – выпалила она Зойке в лицо. – Понимаешь?! Это даже не бабушка, что бы тебе там ни говорили сегодня. Это неизвестно кто! Запомни! Неизвестно кто! И вести себя оно будет неизвестно как! Поняла?

Глава 10

– Может, у него какие-нибудь родственники есть? – Дверь квартиры номер семь поднималась все выше, по мере того как Шапочка спускался по лестнице вслед за Дворничихой. Его уже порядком утомил этот обход, но бросить все не позволял копошившийся внутри страх.

– Да нет у него никаких родственников, – раздраженно ответила Дворничиха. – Вот все-таки видно, что вы тут человек новый!

– Опять новый! – возмутился Шапочка. – Одиннадцать лет тут живу, и все новый и новый!

Беззлобно переругиваясь, они добрались до первого этажа, и Дворничиха бесцеремонно ткнулась в последнюю оставшуюся дверь – квартиры номер три.

– Хозяева! – гаркнула она, входя без приглашения. – Есть кто живой? А трезвый?

– Чего надо? – раздался хриплый нелюбезный голос откуда-то из недр, и Дворничиха, хмыкнув, бормотнула «ага» и пошла по длинному коридору, то и дело брезгливо оглядывая ободранные, грязные стены и беззубый паркет.

Ворвавшись то ли в просторную кухню, то ли в комнату, точнее было не определить, она оглядела застеленный газетой стол, на котором крупными ломтями в раскрытом прозрачном пакете лежал нарезанный хлеб. Рядом стояла поллитровая жестяная банка тушенки с наростами жира прямо под разверстой щербатой крышкой. Еще один пакет, но уже с солеными огурцами, лежал сбоку, а над всем этим возвышалась непочатая бутылка водки. Заготовленные три рюмки и три разномастные вилки почти симметрично разместились между снедью. У стола на табуретках сидели отец и сын Гавриловы, оба в одинаковых семейных трусах и заляпанных майках-алкоголичках. Третья табуретка справа от отца была свободна.

– Вы гляньте, – гнусным голосом затянула Дворничиха. – Сидят! Прямо с утра! Люди на работу идут, а этим бы только глаза залить!

Шапочка несмело выглянул из-за ее богатырского плеча, молча обозрел открывшуюся панораму и тут же нырнул обратно.

– Твое, штоль, дело? – Старший Гаврилов отвел жадный взгляд от бутылки и нехорошо блеснул глазами на соседку. – Тебя звали?

– Забыла спроситься! – Дворничиха уперла руки в бока и нависла над столом. – Давно тебя, алкаша, в ментовку не сдавала?

Оба Гавриловых сфокусировали мутные взгляды на непрошеной гостье.

– Слышь… бабка, – подал голос Гаврилов-сын. – Те че надо?

– Это я-то бабка?! – Дворничихины глаза полезли из орбит от возмущения. – Ах ты ж пьянь стожопая! Что б тебе бухло твое поперек горла встало!

– Иди отсюда, слышь! – Гаврилов-отец вскочил, почти упершись Дворничихе в выступающую грудь. Был он тощим, но весьма высоким.

Из вязаного кармана кофты донесся звук, похожий на бурление кипящей в чайнике воды. Пиаф вступилась за хозяйку.

Дворничиха не дрогнула.

– Не так быстро, – процедила она. – Угрожать нам взялся? Я тебе поугрожаю!

В руке у нее сам собою образовался развернутый лист бумаги, и она потрясла им прямо перед носом Гаврилова.

Гаврилов дернул у нее из руки письмо, нахмурив брови, с явным напряжением вчитался и припечатал лист ладонью к ее плечу.

– Срань какая-то! Зови хоть прокурора! Мне пох! – Он потерял весь интерес к беседе, отвернулся и сел обратно за стол. – Разливай, Володька! Сколько ж ждать!

Дворничиха тоже моментально успокоилась, будто вовсе и не скандалила, и, сделав шаг назад, наступила на Шапочку. Тот взвизгнул и засеменил к